Was she not herself devoured by ambition, and was she not now eating her heart out because she could find no one object worth a sacrifice?..
- Да, чего никто не хочет видеть, это может быть, но не то, чего вовсе нет. Хочешь, я спрошу вот этого шута, что его занимает в этой картине?..
Всех и каждого, кто отдает вам навсегда свое тело. Чтобы вечно испражняться. За это вы продали всех своих сыновей. Навсегда продали землю из-под еще не рожденных ног...
- Амена! - вскричал тогда Амвросий, и холодный пот градом побежал с его лица, - ты одна всему виною: по твоим советам я сделался богоотступником, для тебя забыл невесту и друга; спаси же их теперь, на коленях умоляю тебя, спаси их! - Как, - сказала Амена, странно улыбаясь, - ты все это сделал для меня и по моим советам? Разве ты, прежде чем меня увидел, не поклялся своему Богу, что никакие мучения не заставят тебя от него отречься? Какие же ты испытал мучения? Ты от Него отрекся добровольно, ты принял в награду золото и подарки от Максимиана и истратил их на свои прихоти! Разве не я сама тебя просила, чтобы ты меня покинул и остался верен своей невесте? Но невеста и друг приняли твои советы не с такою благодарностью, как ты ожидал, они тебя справедливо упрекали в клятвопреступлении, и ты на них вознегодовал и предал их Максимиану. Во всем этом я не виновата нисколько; я наслаждалась твоею любовью, но ее не вынуждала. У тебя был свой рассудок и своя совесть, - пеняй же теперь сам на себя! В эту минуту ввели в арену Виктора и Леонию. Лица их были спокойны, поступь тиха и величественна. Пришедши на середину арены, они преклонили колена и устремили к небу глаза, исполненные умиления и восторга. - Виктор! Леония! - закричал отчаянным голосом Амвросий; но они его не слыхали. Ничто земное уже не могло коснуться праведников: казалось, они в предсмертный час внимали небесной гармонии и пению серафимов. - Римляне! - закричал Амвросий, - бросьте меня в арену, я вас обманывал: я христианин и хочу умереть за свою веру! - Он сумасшедший, - сказала Амена, - не слушайте его, он сумасшедший! Тут Амвросий встал со ступеней, выступил вперед и сотворил крестное знамение. - Кто бы ни была ты, ужасная женщина, - сказал он, обращаясь к Амене, - я отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от твоих богов, отрекаюсь от ада и сатаны! - Услыша эти слова, Амена испустила пронзительный визг, черты ее лица чудовищным образом исказились, изо рта побежало синее пламя; она бросилась на Амвросия и укусила его в щеку. В эту минуту из-за железной решетки впустили в арену четырех львов. Амвросий упал без чувств на ступени амфитеатра". Незнакомец опять замолчал, и я долго не смел прервать его молчания. - Кто ты. таинственный человек? - спросил я наконец, видя, что он хочет удалиться. Вместо ответа брат милосердия отбросил покрывало: страшно бледное лицо устремило на меня выразительный взгляд, и на его щеке я увидел глубокий шрам, как будто из нее мясо было вырвано острыми зубами. Он опять закрыл лицо и, не сказав ни слова, медленными шагами вышел из арены и исчез между развалинами.
... когда из больницы пришло сообщение, что раненому лучше, у Билли свалился камень с плеч. Он страшно боялся ареста и столкновения с полицией, которую с детства привык ненавидеть. Правда, с другой 'стороны он лишался известной славы и престижа; на него уже нельзя было указывать, как "на молодчагу, который укокошил Шихэна". Но счастье на свете никогда не бывает полным, и Билли с легким вздохом покинул свое временное убежище. 4
Этот бой заставил Билли призадуматься; он остро почувствовал все несовершенство своей борьбы и решил обязательно научиться владеть своими "кулачищами" "по-ученому". Тут следует отметить, что население западной части Чикаго рук вообще не имеет; оно снабжеко природой "кулачищами" и "загребалами". Впрочем, некоторые особи имеют "лапы" и "плавники". В течение нескольких лет Билли все не представлялось случая осуществить свою заветную мечту; но, когда сын соседа из безвестного возчика внезапно превратился в знаменитого во всем околотке боксера, Билли свел с ним более тесное знакомство. Этот молодой человек никогда не имел чести состоять членом шайки, так как был навеки опозорен тем, что имел постоянную службу. Билли с ним не дружил и ничего не знал о его упражнениях в боксе. Выступление его на этом новом поприще явилось для нашего героя полной неожиданностью. В замкнутом кругу шайки никто не был лично знаком с новым светилом кроме Билли, который, благодаря соседству задних дворов, знал его довольно хорошо. Всю следующую зиму Билли не отходил от своего нового героя и сопровождал его на все состязания. Когда чемпион уехал в турне, Билли был уже "своим человеком" в мире борцов: он продолжал вертеться вокруг других атлетов, бегал у них на посылках, быстро освоился с приемами бокса и проник в сокровенные тонкости этого искусства. Целью его честолюбия теперь было сделаться известным атлетом; впрочем, это не мешало ему по-прежнему якшаться со своей старой компанией, и его фигура постоянно мелькала у пивных на Большой авеню и на Лэк-стрит. В течение этого периода Билли бросил "работать" на товарных вагонах Кинзи-стрит, частью оттого, что он считал себя способным на более великие дела, частью потому, что железнодорожное общество удвоило число сторожей на запасных путях...
