Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Так, значит, в этот призыв глубин заложено нечто дурное? Не были ли Сирены, как обычай и стремится нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не следовало слушать, соблазнител..
С нижегородской выставки, где он экспонировал изделия своих кустарей, Киселев по дороге заехал на сутки к Сергею Андреевичу и сегодня вечером уезжал...
"Тьфу, гадина!- молвил Владимир и нос Зажал от несносного смрада,- Чего уж он в скаредной песни не нес, Но, благо, удрал от Добрынюшки, пес,- Ой ладо, ой ладушки-ладо!"
20
А змей, по Днепру расстилаясь, плывет, И, смехом преследуя гада, По нем улюлюкает русский народ: "Чай, песни теперь уже нам не споет - Ой ладо, ой ладушки-ладо!"
21
Смеется Владимир: "Вишь, выдумал нам Каким угрожать он позором! Чтоб мы от Тугарина приняли срам! Чтоб спины подставили мы батогам! Чтоб мы повернулись к обдорам!
22
Нет, шутишь! Живет наша русская Русь! Татарской нам Руси не надо! Солгал он, солгал, перелетный он гусь, За честь нашей родины я не боюсь - Ой ладо, ой ладушки-ладо!
23
А если б над нею беда и стряслась, Потомки беду перемогут! Бывает,- примолвил свет-солнышко-князь,- Неволя заставит пройти через грязь - Купаться в ней свиньи лишь могут!
24
Подайте ж мне чару большую мою, Ту чару, добытую в сече, Добытую с ханом хозарским в бою,- За русский обычай до дна ее пью, За древнее русское вече!
25
За вольный, за честный славянский народ! За колокол пью Новаграда! И если он даже и в прах упадет, Пусть звон его в сердце потомков живет - Ой ладо, ой ладушки-ладо!
26
Я пью за варягов, за дедов лихих, Кем русская сила подъята, Кем славен наш Киев, кем грек приутих, За синее море, которое их, Шумя, принесло от заката!"
27
И выпил Владимир - и разом кругом, Как плеск лебединого стада, Как летом из тучи ударивший гром, Народ отвечает: "За князя мы пьем! Ой ладо, ой ладушки-ладо!
28
Да правит по-русски он русский народ, А хана нам даром не надо! И если настанет година невзгод, Мы верим, что Русь их победно пройдет,- Ой ладо, ой ладушки-ладо!"
29
Пирует Владимир со светлым лицом, В груди богатырской отрада, Он верит: победно мы горе пройдем, Н весело слышать ему над Днепром: "Ой ладо, ой ладушкн-ладо!"
30
Пирует с Владимиром сила бояр, Пируют посадники града, Пирует весь Киев, и молод и стар, И слышен далеко звон кованых чар - Ой ладо, ой ладушки-ладо!
Вторая половина 1867
ПЕСНЯ О ГАРАЛЬДЕ И ЯРОСЛАВНЕ
1
Гаральд в боевое садится седло, Покинул он Киев державный, Вздыхает дорогою он тяжело: "Звезда ты моя, Ярославна!
2
Надежд навсегда миновала пора! Твой слышал, княжна, приговор я! Узнают же вес моего топора От края до края поморья!"
3
И Русь оставляет Гаральд за собой, Плывет он размыкивать горе Туда, где арабы с норманнами бой Ведут на земле и на море.
... Поэтому тот факт, что жена, фонарь-гифу и представленная этим фонарем японская культура гармонически сочетались у него в сознании, отнюдь не был ему неприятен. Это чувство удовлетворения профессор испытывал уже не в первый раз, когда вдруг заметил, что, хотя он продолжал читать, мысли его ушли далеко от Стриндберга. Он сокрушенно покачал головой и опять со всем прилежанием уставился в строчки мелкой печати. В абзаце, за который он только что принялся, было написано следующее: "...Когда актер находит удачное средство для выражения самого обыкновенного чувства и таким образом добивается успеха, он потом уже, уместно это или неуместно, то и дело обращается к этому средству как потому, что оно удобно, так и потому, что оно приносит ему успех. Это и есть сценический прием..." Профессор всегда относился к искусству, в частности к сценическому, с полным безразличием. Даже в японском театре он до этого года почти не бывал. Как-то раз в рассказе, написанном одним студентом, ему попалось имя Байко. Это имя ему, профессору, гордившемуся своей эрудицией, ничего не говорило. При случае он позвал этого студента и спросил: - Послушайте, кто такой этот - Байко? - Байко? Байко - актер театра Тэйкоку в Маруноути. Сейчас он играет роль Мисао в десятом акте пьесы "Тайкоки", - вежливо ответил студент в дешевеньких хакама. Поэтому и о различных манерах игры, которые Стриндберг критиковал своим простым и сильным слогом, у профессора собственного мнения совсем не имелось. Это могло интересовать его лишь постольку, поскольку ассоциировалось с тем, что он видел в театре на Западе во время своей заграничной командировки. По существу, он читал Стриндберга почти так же, как читает пьесы Бернарда Шоу учитель английского языка в средней школе, выискивая английские идиомы. Однако так или иначе, интерес есть интерес. С потолка веранды свисает еще не зажженный фонарь-гифу. А в плетеном кресле профессор Хасэгава Киндзо читает "Драматургию" Стриндберга...
