"Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?" "Царь, близок ему уж приходит конец, Но слово его все едино, Он славит свого господина:
"О князь, ты, который предать меня мог За сладостный миг укоризны, О князь, я молю, да простит тебе бог Измену твою пред отчизной! Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, Язык мой немеет, и взор мой угас, Но в сердце любовь и прощенье, Помилуй мои прегрешенья!
Услышь меня, боже, в предсмертный мой час, Прости моего господина! Язык мой немеет, и взор мой угас, Но слово мое все едино: За грозного, боже, царя я молюсь, За нашу святую, великую Русь, И твердо жду смерти желанной!" Так умер Шибанов, стремянный.
1840-е годы
КНЯЗЬ МИХАЙЛО РЕПНИН
Без отдыха пирует с дружиной удалой Иван Васильич Грозный под матушкой-Москвой.
Ковшами золотыми столов блистает ряд, Разгульные за ними опричники сидят.
С вечерни льются вины на царские ковры, Поют ему с полночи лихие гусляры,
Поют потехи брани, дела былых времен, И взятие Казани, и Астрахани плен.
Но голос прежней славы царя не веселит, Подать себе личину он кравчему велит:
"Да здравствуют тиуны, опричники мои! Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи!
Себе личину, други, пусть каждый изберет, Я первый открываю веселый хоровод,
За мной, мои тиуны, опричники мои! Вы ж громче бейте в струны, баяны-соловьи!"
И все подъяли кубки. Не поднял лишь один; Один не поднял кубка, Михаилo князь Репнин.
"О царь! Забыл ты бога, свой сан ты, царь, забыл! Опричниной на горе престол свой окружил!
Рассыпь державным словом детей бесовских рать! Тебе ли, властелину, здесь в машкаре плясать!"
Но царь, нахмуря брови: "В уме ты, знать, ослаб Или хмелен не в меру? Молчи, строптивый раб!
Не возражай ни слова и машкару надень - Или клянусь, что прожил ты свой последний день!"
Тут встал и поднял кубок Репнин, правдивый князь: "Опричнина да сгинет!- он рек, перекрестясь.-
Да здравствует во веки наш православный царь! Да правит человеки, как правил ими встарь!
Да презрит, как измену, бесстыдной лести глас! Личины ж не надену я в мой последний час!"
Он молвил и ногами личину растоптал; Из рук его на землю звенящий кубок пал...
"Умри же, дерзновенный!"- царь вскрикнул, разъярясь, И пал, жезлом пронзенный, Репнин, правдивый князь.
... Теперь слушай: Вячеслав дитя; он сам не знает, чего хочет, не знает ни людей, ни жизни, но ты, Ростислав, ты уже не ребенок: ты перешел это время страшного кризиса, когда в голове человека нет ни одной собственной мысли, когда он не может себе дать ни в чем отчета, когда каждое слово, погромче другого произнесенное, может совратить его с прямого пути. Ты, естественно, будешь иметь сильное влияние над твоим братом; еще долго он будет думать твоею головою, чувствовать твоим сердцем, жить твоею жизнию. Береги себя, береги его. Я не приму от тебя никаких оправданий — что он сделает, в том ты будешь виноват передо мною; в твоих сношениях с братом ты должен все предвидеть, все предупредить, и в его поступках ты мне дашь ответ, и в сей и в будущей жизни". Эти слова до сих пор звучат в моем слухе. Матушка была растрогана — я также. Я в душе был твердо убежден, что ее доверенность ко мне не напрасна, и дал ей страшную клятву исполнить ее священный завет.
Срок моего отпуска приблизился, мы вырвались из объятий матушки. Вячеслава я уложил в коляску почти без памяти: он плакал, как ребенок.
Я не буду описывать тебе первых годов нашей петербургской жизни...
