Но вот, в начале шестидесятых, моровое поветрие пебрины напрочьзагубило рассадники шелкопряда в Европе, пахнув к тому же за море, в Африку,а по слухам, и в Индию...
Приедет, не молвит словечушка мне Он ласкового, приветливого. - Дитя мое, дитятко, не плачь, не тужи, Не плачь, не тужи, сама рассуди: Удалый мол..
Не может быть!.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или - не смею досказать моей мысли... Проповедник кнута, апостол невежества, поборн..
"Здорово, товарищ, дай руку! Никак, ты, бедняга, продрог? Что ж, выпьем за Русь и науку! Я сам им служу, видит бог!"
От стужи иль от голодухи Прельстился на водку и ты - И вот потонули в сивухе Родные, святые мечты!
За пьянство из судной управы Повытчика выгнали раз; Теперь он крестьянам на сходке Читает подложный указ.
Лукаво толкует свободу И бочками водку сулит: "Нет боле оброков, ни барщин; Того-де закон не велит.
Теперь, вишь, другие порядки. Знай пей, молодец, не тужи! А лучше чтоб спорилось дело, На то топоры и ножи!"
А всадник на кляче не дремлет, Он едет и свищет в кулак; Где кляча ударит копытом, Там тотчас стоит и кабак.
За двести мильонов Россия Жидами на откуп взята - За тридцать серебряных денег Они же купили Христа.
И много Понтийских Пилатов, И много лукавых Иуд Отчизну свою распинают, Христа своего продают.
Стучат и расходятся чарки, Рекою бушует вино, Уносит деревни и села И Русь затопляет оно.
Дерутся и режутся братья, И мать дочерей продает, Плач, песни, и вой, и проклятья - Питейное дело растет!
И гордо на кляче гарцует Теперь богатырь удалой; Уж сбросил с себя он рогожу, Он шапку сымает долой:
Гарцует оглоданный остов, Венец на плешивом челе, Венец из разбитых бутылок Блестит и сверкает во мгле.
И череп безглазый смеется: "Призванье мое свершено! Hедаром же им достается Мое даровое вино!"
1849 [?]
x x x
В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба Грянула; с треском кругом от нее разлетелись осколки; Он же вздрогнул, и к народу могучие медные звуки Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая.
5 декабря 1855
x x x
Ходит Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге, Сзади-то у него раззолочено.
... Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу,
в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную
свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски".
Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и
выкушать чашку чаю, и благодаря открытому нраву Готлиба Шульца вскоре они
разговорились дружелюбно. "Каково торгует ваша милость?" - спросил Адриян.
"Э-хе-хе, - отвечал Шульц, - и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть,
конечно, мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без
гроба не живет". - "Сущая правда, - заметил Адриян; - однако ж, если живому
не на что купить сапог, то, не прогневайся, ходит он и босой; а нищий
мертвец и даром берет себе гроб". Таким образом беседа продолжалась у них
еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком,
возобновляя свое приглашение.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли
из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни
русского кафтана Адрияна Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи,
отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю,
однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и
красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию
немцами-ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников
был один будочник, чухонец Юрко, умевший приобрести, несмотря на свое
смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять
служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар
двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую
будку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серенькая с
белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее
с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих
около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с
воскресенья на понедельник...
