О потоки, кои зрели радости мои, Рощи и пещеры, холмы, все места сии! Вы-то видели тогда, как я веселился, Ныне, ах! того уж нет, я тех дней лишился...
Если внимательно и долго прислушиваться, то, боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из ..
.. Но должно - тс! - молчать: дурак - кто все болтает. 1803 РЕКА И ЗЕРКАЛО За правду колкую, за истину святую, За сих враго..
Странное дело, что он, когда был еще человеком, В шорохе листьев, иль в пении птиц, иль в ветре сердитом Смысла совсем не видал, а слышал простые лишь звуки, Ныне ж, как сделался серной, то все ему стало понятно: "Бедный ты, бедный король,- ему говорили деревья,- Спрячься под ветви ты наши, так дождь тебя не замочит!" "Бедный ты, бедный король,- говорил ручеек торопливый,- Выпей струи ты мои, так жажда тебя не измучит!" "Бедный ты, бедный король,- кричал ему ветер сердитый,- Ты не бойся дождя, я тучи умчу дождевые!" Птички порхали вокруг короля и весело пели. "Бедный король,- они говорили,- мы будем стараться Песней тебя забавлять, мы рады служить, как умеем!"
Шел однажды король через гущу и видит, на травке Чижик лежит, умирая, и тяжко, с трудом уже дышит. Чижик другой для него натаскал зеленого моху, Стал над головкой его, и начали оба прощаться. "Ты прощай, мой дружок,- чирикал чижик здоровый,- Грустно будет мне жить одному, ты сам не поверишь!" - "Ты прощай, мой дружок,- шептал умирающий чижик,- Только не плачь обо мне, ведь этим ты мне не поможешь, Много чижиков есть здесь в лесу, ты к ним приютися!" - "Полно,- тот отвечал,- за кого ты меня принимаешь! Может ли чижик чужой родного тебя заменить мне?" Он еще говорил, а тот уж не мог его слышать! Тут внезапно счастливая мысль короля поразила. Стал перед птичкою он, на землю упал и из серны Сделался чижиком вдруг, вспорхнул, захлопал крылами, Весело вверх поднялся и прямо из темного леса В свой дворец полетел. Сидела одна королева; В пяльцах она вышивала, и капали слезы на пяльцы. Чижик в окошко впорхнул и сел на плечо к королеве, Носиком начал ее целовать и песню запел ей. Слушая песню, вовсе она позабыла работу. Голос его как будто бы ей показался знакомым, Будто она когда-то уже чижика этого знала, Только припомнить никак не могла, когда это было. Слушала долго она, и так ее тронула песня, Что и вдвое сильней потекли из очей ее слезы. Птичку она приласкала, тихонько прикрыла рукою И, прижав ко груди, сказала: "Ты будешь моею!" С этой поры куда ни пойдет королева, а чижик Так за ней и летит и к ней садится на плечи. Видя это, король, иль правильней молвить, изменник, Тотчас смекнул, в чем дело, и говорит королеве: "Что это, душенька, возле тебя вертится все чижик? Я их терпеть не могу, они пищат, как котенки, Сделай ты одолженье, вели его выгнать в окошко!" - "Нет,- говорит королева,- я с ним ни за что не - "Ну, так, по крайней мере, вели его ты изжарить.
... У лавки стоит краснощекий хозяин в засаленном, как чумацкая рубаха, фартуке, всегда без картуза, с руками знаменательно заложенными за спину. На губах его сияет улыбка. Из окна, противоположного лавке, его высокоблагородие Роман Ефимыч, отставной майор и кавалер из палочной академии, "вежливенько", как бы и своего брата майора или титуляра, приглашает лавочника на чашку чаю. На крыльце будки сидит неразгаданный будочник: я потому употребляю этот эпитет, что обыкновенно решительно невозможно отгадать, дремлет ли будочник, утомленный долгим бодрствованием, или он так же бесцельно, как бесцельно бодрствует, смотрит на широкое картинное всполье, раскидывающееся за такою будкой.
В подобных улицах только и есть эти два пункта, откуда еще проглядывает жизнь. Остальные точки их решительно необитаемы и безжизненны, следовательно, девственны. Дальше слышно и видно только, как наследственные деревья, осеняющие гвоздистые заборы, дремотно качают верхушками и тихо шуршат листьями. Мертвая, ничем не прерываемая тишина и молчание самое усыпляющее завершают картину...
Почва этих, редкому смертному известных стран должна быть очень плодородна, потому что вся весьма тщательно удобрена всеми принадлежностями, негодными в хозяйстве: старыми, дотла изношенными подошвами, золой и разного рода, весьма легко поддающимися гниению, остатками от некогда, по всем вероятиям, пышных одежд. Распаханная неизвестно когда и неизвестно зачем проехавшими тут колесами, почва представляет все возможности прозябать на ней разной травке, достаточно высокой для того даже, чтобы в ней резвились и прятались разношерстные котята.
Приехавши в столицу из глубины степей более или менее откормленным парнем, я некоторое время был объят глубокою тоскою по родине. Эта тоска усиливалась до тяжкой болезни, когда, бывало, городской шум прерывал золотую цепь моих представлений о тишине степей наших, о их могущественной красоте, о их, наконец, своеобразной, неприметной для постороннего глаза жизни, которая в неисчислимое количество раз казалась мне тогда и деятельнее, и разумнее жизни, так возмущавшей своим громом мою степную натуру против столичной деятельности...
