В р о щ е з а п е в а е т с о л о в е й Нисходит ночь на мир прекрасный, Кругом все дышит тишиной; Любви и грусти полон страстной, Пою один про край иной! Весенних листьев трепетанье, Во мраке веющие сны, Журчанье вод, цветов дыханье - Все мне звучит как обещанье Другой, неведомой весны!
Д у х и Блажен, кто прост и чист душою, Чей дух молитве не закрыт, Кто вместе с юною землею Творца миров благодарит, Но мыслью, вечно восходящей, Не в жизни ищет идеал, И кто души своей любящей Упорно к ней не приковал!
С о л о в е й Весны томительная сладость, Тоска по дальней стороне, Любовь и грусть, печаль и радость Всегда межуются во мне; Но в их неровном колыханье Полны надежд мои мечты: Журчанье вод, цветов дыханье - Все мне звучит как обещанье Другой, далекой красоты!
Д у х и Чем тени сумрачней ночные, Тем звезды ярче и ясней; Блажен в беде не гнувший выи, Блажен певец грядущих дней, Кто среди тьмы денницы новой Провидит радостный восход И утешительное слово Средь общих слез произнесет! И тьму пусть терпит божья воля, Явлений двойственность храня,- Блаженны мы, что наша доля Быть представителями дня! Пути творца необъяснимы, Его судеб таинствен ход, Блажен, кто всех сомнений мимо Дорогой светлою идет!
Г о л о с Прекрасно все. Я радуюсь сердечно, Что на земле теперь весна. Жаль только, что ее краса недолговечна И декорация уж слишком непрочна!
Д у х и Кем здесь нарушена святая тишина? Чей голос разбудил уснувшие долины?
Г о л о с Я живописи тень. Я темный фон картины, Необходимости логическая дань. Я нечто вроде общей оболочки, Я черная та ткань, По коей шьете вы нарядные цветочки.
Д у х и Зарницы блещут. Из болот Седой туман клубится и встает, Земля под нами задрожала,- О братья, близко здесь недоброе начало!
Г о л о с Хотя не Слово я, зато я - все слова! Все двигаю собой, куда лишь сам ни двинусь; По математике я - минус, По философии - изнанка божества; Короче, я ничто; я жизни отрицанье; А как господь весь мир из ничего создал, То я тот самый матерьял, Который послужил для мирозданья.
... - Да, чего никто не хочет видеть, это может быть, но не то, чего вовсе нет. Хочешь, я спрошу вот этого шута, что его занимает в этой картине? Он тут еще прежде меня прилип. Та, которая называлась Анею, покачала с упреком головою и произнесла: - Тсс! - Сделай милость, успокойся, не забывай, что он ничего этого не понимает. Дамы вышли налево; молчаливый господин посмотрел им вслед, весело улыбнулся и тоже вышел. Они еще раз встретились внизу, получая свои зонтики, взглянули друг на друга и разошлись. Через две недели после этой встречи известный нам человек стоял, с маленькой карточкой в руках, у дверей омнибусного бюро, близ св. Магдалины. На дворе был дождь и резкий зимний ветер - самая неприятная погода в Париже. Из-за угла Магдалины показался высокий желтый омнибус, на империале которого не было ни одного свободного места. - Начинается нумер седьмой! - крикнул кондуктор. Наш луврский знакомый подал свою карточку, вспрыгнул в карету, и полный экипаж тронулся снова, оставив все дальнейшие нумера дрогнуть на тротуаре или греться около раскаленных железных печек бесприютного бюро. В карете, vis-a-vis {Лицом к лицу (франц.)} против нового пассажира, сидели две дамы, из которых одна была закрыта густым черным вуалем, а в другой он тотчас же узнал луврскую ундину; только она теперь казалась раздраженной и даже сердитой. Она сдвигала бровями, кусала свои губки и упорно смотрела в заднее окно, где на сером дождевом фоне мелькала козлиная фигурка кондуктора в синем кепи и безобразных вязаных нарукавниках, изобретение которых, к стыду великой германской нации, приписывается добродетельным немкам. Дама, закрытая вуалем, плакала. Хотя густой вуаль и не позволял видеть ни ее глаз, ни ее лица, а сама она старалась скрыть свои слезы, но их предательски выдавало судорожное вздрагиванье неповиновавшихся ее воле плеч. При каждом таком, впрочем, едва приметном движении Дора еще пуще сдвигала брови и сердитее смотрела на стоящую в воздухе мокрядь...
