Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Они приободряются, пожимая руки. Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной ..
Люблю тебя, дева, когда золотистый И солнцем облитый ты держишь лимон, И юноши зрю подбородок пушистый Меж листьев аканфа и белых колонн! Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой: Так в улье шумящем вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.
[1854]
ИЗ ГЕЙНЕ
Фриц Вагнер, студьозус из Иены, Из Бонна Иеронимус Кох Вошли в кабинет мой с азартом,- Вошли, не очистив сапог.
"Здорово, наш старый товарищ! Реши поскорее наш спор: Кто доблестней, Кох или Вагнер?"- Спросили с бряцанием шпор.
"Друзья! Вас и в Иене и в Бонне Давно уже я оценил. Кох логике славно учился, А Вагнер искусно чертил".
Ответом моим недовольны, "Решай поскорее наш спор!"- Они повторяли с азартом И с тем же бряцанием шпор.
Я комнату взглядом окинул И, будто узором прельщен, "Мне нравятся очень обои!"- Сказал им и выбежал вон.
Понять моего каламбура Из них ни единый не мог, И долго стояли в раздумье Студьозусы Вагнер и Кох.
[1854]
ЗВЕЗДА И БРЮХО
БАСНЯ
На небе вечерком светилася Звезда. Был постный день тогда: Быть может, пятница, быть может, середа. В то время по саду гуляло чье-то Брюхо И рассуждало так с собой, Бурча и жалобно и глухо: "Какой Хозяин мой Противный и несносный! Затем что день сегодня постный, Не станет есть, мошенник, до звезды! Не только есть! Куды! Не выпьет и ковша воды! Нет, право, с ним наш брат не сладит... Знай бродит по саду, ханжа, На мне ладони положа... Совсем не кормит,- только гладит!" Меж тем ночная тень мрачней кругом легла. Звезда, прищурившись, глядит на край окольный: То спрячется за колокольней, То выглянет из-за угла, То вспыхнет ярче, то сожмется... Над животом исподтишка смеется. Вдруг Брюху ту Звезду случилось увидать, Ан хвать! Она уж кубарем несется С небес долой Вниз головой И падает, не удержав полета, Куда ж? в болото! Как Брюху быть! кричит: ахти да ах! И ну ругать Звезду в сердцах! Но делать нечего! другой не оказалось... И Брюхо, сколько ни ругалось, Осталось Хоть вечером, а натощах. __________
Читатель! басня эта Нас учит не давать без крайности обета Поститься до звезды, Чтоб не нажить себе беды.
... - Nathalie! Как можешь ты говорить так, когда тело покойного еще здесь, в доме! Наконец, мне удалось дать понять maman, что я устала, совершенно изнемогаю. Maman опять стала вытирать глаза платком и на прощание сказала: - Такие испытания нам посылаются небом как предостережение. О тебе дурно говорили последнее время, Nathalie. Теперь у тебя есть предлог изменить свое поведение и поставить себя в обществе иначе. Как мать, даю тебе совет воспользоваться этим. Ах, из всего, что мне придется переживать в ближайшие дни, самое тяжкое - это визиты родственников и знакомых, которые будут являться, чтобы утешать и соболезновать. Но ведь "нельзя же нарушать установившиеся формы общежития", как сказала бы по этому поводу моя мать. Еще в тот же день Поздно вечером приехал Модест. Я велела никого не принимать, но он вошел почти насильно, - или Глаша не посмела не впустить его. Модест был, видимо, взволнован, говорил много и страстно. Мне его тон не понравился, да и я без того была замучена, и мы почти что поссорились. Началось с того, что Модест заговорил со мною на "ты". В нашем доме мы никогда "ты" друг другу не говорили. Я сказала Модесту, что так пользоваться смертью - неблагородно, что в смерти всегда есть тайна, а в тайне - святость. Потом Модест стал говорить, что теперь между нами нет более преграды и что мы можем открыто принадлежать друг другу. Я возразила очень резко: - Прежде всего я хочу принадлежать самой себе. Под конец разговора Модест, совсем забывшись, стал чуть не кричать, что теперь или никогда я должна доказать свою любовь к нему, что он никогда не скрывал ненависти своей к моему мужу и многое другое, столь же ребяческое. Тогда я ему прямо напомнила, что уже поздно и что в этот день длить его визит совершенно неуместно. Я достаточно знаю Модеста и видела, что, прощаясь со мной, он был в ярости. Щеки его были бледны, как у статуи, и это, в сочетании с пламенными глазами, делало его лицо без конца красивым...
