...И.Шувалову] плодов сего училища. Я не знаю, каким образом
попал я и брат мой в сие число избранных учеников. Директор с своею
супругою и человек десять нас, малолетних, отправились в Петербург зимою.
Сие путешествие было для меня первое и, следственно, трудное, так, как и
для всех моих товарищей; но благодарность обязывает меня к признанию, что
тягость нашу облегчало весьма милостивое внимание начальника. Он и супруга
его имели смотрение за нами, как за детьми своими; и мы с братом, приехав в
Петербург, стали в доме родного дяди нашего. Он имеет характер весьма
кроткий, и можно с достоверностью сказать, что во всю жизнь свою с
намерением никого не только делом, ниже словом не обидел.
Чрез несколько дней директор представил нас куратору. Сей
добродетельный муж, которого заслуг Россия позабыть не должна, принял нас
весьма милостиво и, взяв меня за руку, подвёл к человеку, которого вид
обратил на себя почтительное моё внимание. То был бессмертный Ломоносов! Он
спросил меня: чему я учился? "По-латыни", - отвечал я. Тут начал он
говорить о пользе латинского языка с великим, правду сказать, красноречием.
После обеда в тот же день были мы во дворце на куртаге; но государыня не
выходила. Признаюсь искренно, что я удивлён был великолепием двора нашей
императрицы. Везде сияющее золото, собрание людей в голубых и красных
лентах, множество дам прекрасных, наконец, огромная музыка - всё сие
поражало зрение и слух мой, и дворец казался мне жилищем существа выше
смертного. Сему так и быть надлежало: ибо тогда был я не старее
четырнадцати лет, ничего ещё не видывал, всё казалось мне ново и прелестно
<...>
Но ничто в Петербурге так меня не восхищало, как театр, который я
увидел в первый раз отроду. Играли русскую комедию, как теперь помню,
"Генрих и Пернилла" [комедию Л.Голберга в русском переводе]. Тут я видел
Шуйского, который шутками своими так меня смешил, что я, потеряв
благопристойность, хохотал из всей силы...
|
