5 Число для молитвы - десять мужчин - миньян. Евреи приписывают особую силу молитве в собрании десяти мужчин, по сказанному (Руфь 4:2): "Он взя..
Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями...
Золотой ты мой! Ненаглядный мой! Насилу-то времечко вылучила! Ч е р м н ы й. Наташа! Ты зачем здесь, сумасшедшая! Н а т а л ь я. Невтерпеж стало, свет Андрей Юрьич! Двое суток домой не приходишь! Как ударили к вечу, я выбежала на площадь; все время позади народу с бабами стояла. Слышала, как тебя в воеводы поставили. Думаю: господи! Теперь и того меньше придется видеть его! Хоть на улице на света моего посмотрю! Ч е р м н ы й (ласково). Сумасшедшая, право сумасшедшая! Н а т а л ь я. Издали все шла за тобой, а тут к воротам прижалась, покуда ты с посадником говорил. Насилу-то он ушел! И что это ты затеял! Один во вражий стан идти! Я все слышала! Ч е р м н ы й. А тебе нужно знать! Ступай домой, я о вечерни приду. Приготовь ужинать, Наташа, гости будут. Н а т а л ь я. Да не гони же меня, успею приготовить! Ч е р м н ы й. Непригоже нам на улице вместе быть. Н а т а л ь я. Иду, иду. Да ведь уже и нет никого, все разошлись, а мне бы только еще посмотреть на тебя: ведь двое суток не видела! Ч е р м н ы й. Увидимся вечером, а теперь ступай; мне самому идти надо. Н а т а л ь я. Да скажи мне хоть словечко-то ласковое! Ч е р м н ы й. Ведь знаешь, что люблю тебя. Чего ж тебе еще? Н а т а л ь я. Тяжело уходить-то мне ноне, ведь ты целый день все под стрелами! Долго ли до беды, до вечной разлуки с тобой. Ох ты, болезный мой! Дай же мне хоть обнять тебя,- ведь кто знает?- может быть, в последний раз! Свет ты мой! Голубчик ты мой! (Бросается ему на шею и уходит.)
Чермный идет в другую сторону. Является боярин Фома с Кривцевичем и Жирохом.
Явление 6
Фома, Жирох и Кривцевич.
Ф о м а Вы видели?
Ж и р о х Как не видать!
К р и в ц е в и ч Каков!
Ж и р о х Ай да боярин! Ай да воевода!
К р и в ц е в и ч Знай, времени не тратит!
Ж и р о х Целоваться Нашел с своей Наталкой место!
Ф о м а Что ж! Такого, видно, надо воеводу! Чай, государь-то Новгород Великий На то его и выбрал. Исполать! Мы с бабами не зналися; о том лишь Заботились, как город бы сберечь, До грабежа б не довести; хотели, Чем суздальцам на щит себя отдать, Добром отдаться князю; так вот нет! Посаднику, вишь, стали неугодны! А что велит посадник, то у нас И деется и свято!
Ж и р о х Эх, Фома Григорьевич! Эх, если бы тебя Послушались! Смотри, коль не возьмут Нас приступом. Ведь силы-то такой Не видано доселе.
...
Вот один из многих примеров того, как безостановочно работает фантазия его
памяти.
Вслед за Бергманом мы относимся к его книгам о творчестве как к
продолжению (дополнению, комментарию, полемике) самого этого творчества, как
к одной из дарованных ему Богом возможностей самопознания. Фильм как
данность никогда не удовлетворял любопытства Бергмана. Для него всегда
существовал фильм как процесс и существует и поныне - когда он уже давно не
выходит на съемочную площадку.
Жизнь как процесс, фильм как процесс, не говоря уже о театре, который
только и возможен, когда он процесс, - в этом одновременном многостороннем
движении весь Бергман. Весь Бергман - это то, что подарил уходящему веку и
следующим поколениям один из беззаветных тружеников искусства.
Нет ничего удивительного, что, вспоминая в разные годы, в разных
статьях или книгах о собственных постановках на экране или на сцене, Бергман
взглядывает на предмет своего творчества с разных сторон и нередко
по-разному толкует одно и то же. Незастылость, многоракурсность, "текучесть"
взглядов Бергмана общеизвестна, и предъявлять ему за это какие-либо
претензии все равно, что лишить, например, фильм японского его коллеги
Куросавы "Расемон" версионного развития сюжета.
Так построена и эта его книга "Картины", вышедшая в Швеции в 1990-м
году. Надо ли говорить, что и за прошедшие с момента ее издания годы мысль
Бергмана тоже не стояла на месте.
Но есть вопросы, на которые Бергман до сих пор не знает ответа. Ну,
например, вот этот, который задавали Юхан в "Часе волка" и Петер в картине
"Из жизни марионеток": "Зеркало разбито, но что отражают осколки?". Повторяя
в настоящей книге данный вопрос, Бергман, очевидно, все больше проникается
осознанием того, что незнание - тоже сила. Незнание не есть невежество.
Человек, переживающий свое незнание, неминуемо движется к знанию.
О зеркале нам известно много больше, чем об осколках зеркала...
