И теперь, вновь найдя в себе эти счастливые мысли, старик мечтательно и добродушно улыбался бритым, морщинистым, начинавшим западать ртом...
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помоглобы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловалее в губы. - А теперь иди, Нина...
Н. Каткова, признанного "столпа" правой печати. Альянс, правда, был недолгим. В начале 1870-х гг. писатель всерьез разделял их взгляды, но уже к концу десятилетия бесповоротно им изменил...
Но вот меж ними, гость нежданный, Нахмуря брови, предстает Наставник старый Иоанна. Суровы строгие черты, Главу подъемля величаво: "Певец,- он молвит,- так ли ты Блюдешь и чтишь мои уставы? Когда пред нами братний прах, Не петь, но плакать нам пристойно! Изыди, инок недостойный,- Не в наших жить тебе стенах!"
И, гневной речью пораженный, Виновный пал к его ногам: "Прости, отец! не знаю сам, Как преступил твои законы! Во мне звучал немолчный глас, В неодолимой сердца муке Невольно вырвалися звуки, Невольно песня полилась!" И ноги старца он объемлет: "Прости вину мою, отец!" Но тот раскаянью не внемлет, Он говорит: "Беги, певец! Досель житейская гордыня Еще жива в твоей груди " От наших келий отойди, Не оскверняй собой пустыни!"
10
Прошла по лавре роковая весть, Отшельников смутилося собранье: "Наш Иоанн, Христовой церкви честь, Наставника навлек негодованье! Ужель ему придется перенесть, Ему, певцу, позорное изгнанье?" И жалостью исполнились сердца, И все собором молят за певца.
Но, словно столб, наставник непреклонен, И так в ответ просящим молвит он: "Устав, что мной однажды узаконен, Не будет даром ныне отменен. Кто к гордости и к ослушанью склонен, Того как терн мы вырываем вон. Но если в нем неложны сожаленья, Эпитимьей он выкупит прощенье:
Пусть он обходит лавры черный двор, С лопатою обходит и с метлою; Свой дух смирив, пусть всюду грязь и сор Он непокорной выметет рукою. Дотоль над ним мой крепок приговор, И нет ему прощенья предо мною!" Замолк. И, вняв безжалостный отказ, Вся братия в печали разошлась. ________
Презренье, други, на певца, Что дар священный унижает, Что пред кумирами склоняет Красу лаврового венца! Что гласу истины и чести Внушенье выгод предпочел, Что угождению и лести Бесстыдно продал свой глагол! Из века в век звучать готово, Ему на казнь и на позор, Его бессовестное слово, Как всенародный приговор.
Но ты, иной взалкавший пищи, Ты, что молитвою влеком, Высокий сердцем, духом нищий, Живущий мыслью со Христом, Ты, что пророческого взора Пред блеском мира не склонял,- Испить ты можешь без укора Весь унижения фиал!
И старца речь дошла до Дамаскина. Эпитимьи условия узнав, Певец спешит свои загладить вины, Спешит почтить неслыханный устав. Сменила радость горькую кручину: Без ропота лопату в руки взяв, Певец Христа не мыслит о пощаде, Но униженье терпит бога ради.
... Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, и ты слышишь только свой вдох и выдох, слышишь, как поднимаются и опускаются руки, как впиваются пальцы и ногти в мягкую землю, хватают камень, швыряют его на платформу, и ты нагибаешься, разгибаешься, нагибаешься, разгибаешься, а хребет твой Ходит вверхвниз, словно на шарнирах. Люди оглохли и слышали лишь свое дыхание; люди ослепли от пыли, которую сами подняли; люди обливались липким потом, пока свисток начальника, укрытого от глаз в камышовой лачуге с соломенной крышей, не возвещал обеденного перерыва. Женщины, злые обманщицы, лукаво пересмеивались, продавая им лепешки, сушеный сыр, колбасу, моронгас, вареные плоды чайоте, юку, фасолевые пирожки. А рабочие пили воду из крана, не касаясь его губами, потому что на солнце он раскалился, как ручка сковороды, плескали воду на лицо и на голову, утирались листьями, валявшимися поближе, только бы не крапивой, и оборачивались к еде, которую принесли торговки. С маисовых лепешек стекал зеленый перечный соус. Бобы, жирное мясо, вареная картошка, ломти агуакате, сыр, пироги с маслянистой, острой начинкой... Кофе с молоком - верней, молоко с кофе - лился из бидонов в оловянные кружки, жидкое молоко с черными точками, как бы в веснушках кофеинок; люди макали в него вместе с пальцами лепешки и хлеб, а потом вынимали разбухшие куски и совали их в рот, отгоняя мух от усов. От женщин исходил такой пронзительный запах, что мужчины старались прикоснуться к ним и хотели бы тут же повалить так же резко, как бросали камень на платформу, и поясницу ломило от вожделения, как от работы, и в носу жгло. Но женщины сбивались в плотный ком волос, горячих грудей под грязными блузками, толстых задов и от мужчин ускользали, бросая туманные обещания, которые, впрочем, выполняли, ибо многие уже были с брюхом. Свисток возвещал конец перерыва. Еще ощущая вкус пищи - сколько ни ешь, им все не хватало,люди принимались за работу. Кто-то закричал. Глыба фунтов в двести упала ему на ногу и отдавила пальцы...
