Я с детства понимать привык Твое молчание немое И твой таинственный язык Как что-то близкое, родное...
С недавних пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской мир и должен искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и самолетов. Теперь духи уве..
Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-ч..
Встает встревоженный монах, Зовет и ищет Иоанна - И вот обнял его старик: "О сын смирения Христова! Тебя душою я постиг - Отныне петь ты можешь снова! Отверзи вещие уста, Твои окончены гоненья! Во имя господа Христа, Певец, святые вдохновенья Из сердца звучного излей, Меня ж, молю, прости, о чадо, Что слову вольному преградой Я был по грубости моей!"
Того, кто оковы души сокрушил, Да славит немолчно созданье! Да хвалят торжественно господа сил И солнце, и месяц, и хоры светил, И всякое в мире дыханье!
Блажен, кому ныне, господь, пред тобой И мыслить и молвить возможно! С бестрепетным сердцем и с теплой мольбой Во имя твое он выходит на бой Со всем, что неправо и ложно!
Раздайся ж, воскресная песня моя! Как солнце взойди над землею! Расторгни убийственный сон бытия И, свет лучезарный повсюду лия, Громи, что созиждено тьмою!
Не с диких падает высот, Средь темных скал, поток нагорный; Не буря грозная идет; Не ветер прах вздымает черный; Не сотни гнущихся дубов Шумят главами вековыми; Не ряд морских бежит валов, Качая гребнями седыми,-
То Иоанна льется речь, И, сил исполненная новых, Она громит, как божий меч, Во прах противников Христовых.
Не солнце красное встает; Не утро светлое настало; Не стая лебедей взыграла Весной на лоне ясных вод; Не соловьи, в стране привольной, Зовут соседних соловьев; Не гул несется колокольный От многохрамных городов,-
То слышен всюду плеск народный, То ликованье христиан, То славит речию свободной И хвалит в песнях Иоанн, Кого хвалить в своем глаголе Не перестанут никогда Ни каждая былинка в поле, Ни в небе каждая звезда.
1858 (?)
АЛХИМИК
НЕОКОНЧЕННАЯ ПОЭМА(*)
1
Дымясь, качалися кадила, Хвалебный раздавался хор, Алтарь сиял, органа сила Священнопению вторила И громом полнила собор. И под его старинной сенью На волны набожной толпы От окон радужною тенью Косые падали столпы; А дале мрак ходил по храму, Лишь чрез открытые врата, Как сквозь узорчатую раму, Синела неба красота, Виднелся берег отдаленный, И зелень лавров и олив, И, белой пеной окаймленный, Лениво плещущий залив.
... Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услали на заготовку фуража - тогда фельдфебелю придется назначить меня. Йонас вытаращил глаза. - И во время этой поездки ты намерен ускользнуть у старика из-под носа? Ну нет, ты точно спятил! На это Шубкель, который все хорошенько обмозговал, возразил: - Говорю же, тебе не о чем беспокоиться. До сих пор, из дружеского расположения, ты защищал меня от назначения в караул, а теперь - опять-таки из дружеского расположения - я прошу тебя это устроить. Тебе ничто не грозит, а я буду по гроб жизни благодарен и обещаю оказать любую услугу, какой ты от меня потребуешь. Теперь Йонас сообразил, что Шубкель не шутит, и его даже пот прошиб. - И ты думаешь, будто из дружеского расположения я помогу тебе подвести себя под прогнание сквозь строй? - Ничего не поделаешь, дружище, я должен отсюда убраться. Исполни мою просьбу - не будет беды ни для тебя, ни для меня. А если откажешься, придется искать другой, ненадежный путь - тогда, может статься, меня схватят и впрямь прогонят сквозь строй, и этот грех падет на твою душу. Шубкель продолжал уговаривать приятеля, а у капрала делалось все тоскливее и неуютней на душе, потому как он думал, что лишится друга. Но в конце концов он не мог больше противиться и скрепя сердце обещал Шубкелю исполнить его просьбу. Ландграф, который был человеком въедливым и педантичным, строго различал большой и малый выезд. При большом он выезжал в карете, в сопровождении эскорта из гусар и приличного числа верховых офицеров. Но поскольку была зима, он отдавал предпочтение малому выезду: то есть ехал один в санях, где на козлах, рядом с кучером сидел только его гайдук. Однако сзади, на подножке, стоял гренадер с ружьем на караул, и так как в этом положении должен был он оставаться при самом жестоком морозе зачастую по многу часов, не имея возможности ухватиться за что-нибудь, когда сани подбрасывало на ухабах или при поворотах швыряло из стороны в сторону, он был пристегнут под коленями к двум железным ручкам - изобретение, которым ландграф очень гордился...
