ньких и разных пестреньких бумажек тоже весьма приветливо и одобрительно глянула на господина Голядкина: с просиявшим лицом положил он перед собою на стол раскрытый ..
Отец мой охотно отдавал дворовых мальчиков к немцам в /науку. /Все хозяева были неумолимые, сист..
Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, со..
Внутри души его собрать, Его лучей блудящий пламень В единый скоп всесильно сжать - Вот Соломонова печать, Вот Трисмегиста дивный камень! Тот всеобъемлющий закон, Kоторым все живет от века, Он в нас самих - он заключен Незримо в сердце человека! Его любовь, и гнев, и страх, Его стремленья и желанья, Все, что кипит в его делах, Чем он живит и движет прах,- Есть та же сила мирозданья! Не в пыльной келье мудреца Я смысл ее найду глубокий - В живые погрузить сердца Я должен мысленное око! Среди борьбы, среди войны, Средь треволнения событий, Отдельных жизней сплетены Всечасно рвущиеся нити, И кто бессмертье хочет пить Из мимолетного фиала, Тот микрокосма изучить Спеши кипящие начала! Есть край заветный и святой, Где дважды жизненная сила Себя двояко проявила Недостижимой высотой: Один, в полях Кампаньи дикой, Предназначением храним, Стоит торжественный, великий, Несокрушимый, вечный Рим. К нему, к подобию вселенной, Теперь держать я должен путь, В его движенье почерпнуть Закон движенья неизменный. Лети ж, корабль крылатый мой, Лети в безбережном просторе, А ты, под верною кормой, Шуми, шуми и пенься, море..." . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
__________ (*) Основанием этому отрывку служит следующая легенда: В 1250 году Раймунд Lullius, или Lulle, сенескалк Балеарских островов, проезжая верхом через площадь города Пальмы, увидел одну даму, входящую в собор. Красота ее так поразила его, что он, забыв всякое приличие и не схо- дя с лошади, последовал за нею. Такой соблазн наделал много шума, но с этой поры дон Раймунд не переставал пресле- довать своей любовью донью Элеонору (или, как называют ее другие, Амброзию De Castello). Чтобы от него избавиться, она обещала полюбить его, если он доста- нет ей жизненный эликсир. Дон Раймунд с радостью принял условие, сделался алхими- ком, отправился в отдаленные края и об- рекся целому ряду самых невероятных приключений.
[1867]
ПОРТРЕТ
1
Воспоминаний рой, как мошек туча, Вокруг меня снует с недавних пор. Из их толпы цветистой и летучей Составить мог бы целый я обзор, Но приведу пока один лишь случай; Рассудку он имел наперекор На жизнь мою немалое влиянье - Так пусть другим послужит в назиданье...
2
Известно, нет событий без следа: Прошедшее, прискорбно или мило, Ни личностям доселе никогда, Ни нациям с рук даром не сходило.
... Suddenly, from among the men by the drug store, a roaring song broke the evening quiet of the street, and a voice, huge and guttural, brought a smile to the boy's lips:
"He washed the windows and he swept the floor, And he polished up the handle of the big front door. He polished that handle so carefullee, That now he's the ruler of the queen's navee." The singer, a short man with grotesquely wide shoulders, wore a long flowing moustache, and a black coat, covered with dust, that reached to his knees. He held a smoking briar pipe in his hand, and with it beat time for a row of men sitting on a long stone under the store window and pounding on the sidewalk with their heels to make a chorus for the song. Sam's smile broadened into a grin as he looked at the singer, Freedom Smith, a buyer of butter and eggs, and past him at John Telfer, the orator, the dandy, the only man in town, except Mike McCarthy, who kept his trousers creased. Among all the men of Caxton, Sam most admired John Telfer and in his admiration had struck upon the town's high light. Telfer loved good clothes and wore them with an air, and never allowed Caxton to see him shabbily or indifferently dressed, laughingly declaring that it was his mission in life to give tone to the town. John Telfer had a small income left him by his father, once a banker in the town, and in his youth he had gone to New York to study art, and later to Paris; but lacking ability or industry to get on had come back to Caxton where he had married Eleanor Millis, a prosperous milliner. They were the most successful married pair in Caxton, and after years of life together they were still in love; were never indifferent to each other, and never quarrelled; Telfer treated his wife with as much consideration and respect as though she were a sweetheart, or a guest in his house, and she, unlike most of the wives in Caxton, never ventured to question his goings and comings, but left him free to live his own life in his own way while she attended to the millinery business...
