Не может быть!.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или - не смею досказать моей мысли... Проповедник кнута, апостол невежества, поборн..
- Неужели ты ничему не научился? - сказала она. - Ведь тебе только что дали то, что ты надеялся найти все эти годы, а ты этого не понял? Вспышка раздражения...
Се livre, publie dans le cadre du Programme d'Aide a la publication "Maxime Bogdanovitch", beneficie du so..
Цветы у нас стояли в разных залах: Желтофиолей много золотых И много гиацинтов, синих, алых, И палевых, и бледно-голубых; И я, миров искатель небывалых, Любил вникать в благоуханье их, И в каждом запах индивидуальный Мне музыкой как будто веял дальнoй.
12
В иные ж дни, прервав мечтаний сон, Случалось мне очнуться, в удивленье, С цветком в руке. Как мной был сорван он - Не помнил я; но в чудные виденья Был запахом его я погружен. Так превращало мне воображенье В волшебный мир наш скучный старый дом - А жизнь меж тем шла прежним чередом.
13
Предметы те ж, зимою, как и летом, Реальный мир являл моим глазам: Учителя ходили по билетам Все те ж ко мне; порхал по четвергам Танцмейстер, весь пропитанный балетом, Со скрипкою пискливой, и мне сам Мой гувернер в назначенные сроки Преподавал латинские уроки.
14
Он немец был от головы до ног, Учен, серьезен, очень аккуратен, Всегда к себе неумолимо строг И не терпел на мне чернильных пятен. Но, признаюсь, его глубокий слог Был для меня отчасти непонятен, Особенно когда он объяснял, Что разуметь под словом "идеал".
15
Любезен был ему Страбон и Плиний, Горация он знал до тошноты И, что у нас так редко видишь ныне, Высоко чтил художества цветы, Причем закон волнообразных линий Мне поставлял условьем красоты, А чтоб система не пропала праздно, Он сам и ел и пил волнообразно.
16
Достоинством проникнутый всегда, Он формою был много озабочен, "Das Formlose1 - о, это есть беда!"- Он повторял и обижался очень, Когда себе кто не давал труда Иль не умел в формальностях быть точен; А красоты классической печать Наглядно мне давал он изучать.
17
Он говорил: "Смотрите, для примера Я несколько приму античных поз: Вот так стоит Милосская Венера; Так очертанье Вакха создалось; Вот этак Зевс описан у Гомера; Вот понят как Праксителем Эрос, А вот теперь я Аполлоном стану" - И походил тогда на обезьяну.
18
Я думаю, поймешь, читатель, ты, Что вряд ли мог я этим быть доволен, Тем более что чувством красоты Я от природы не был обездолен; Но у кого все средства отняты, Тот слышит звон, не видя колоколен; А слова я хотя не понимал, Но чуялся иной мне "идеал".
19
И я душой искал его пытливо - Hо что найти вокруг себя я мог? Старухи тетки не были красивы, Величествен мой не был педагог - И потому мне кажется не диво, Что типами их лиц я пренебрег, И на одной из стен большого зала Тип красоты мечта моя сыскала.
... Decades passed. I no longer read Anderson, perhaps fearing I might have to surrender an admiration of youth. (There are some writers one should never return to.) But now, in the fullness of age, when asked to say a few introductory words about Anderson and his work, I have again fallen under the spell of Winesburg, Ohio, again responded to the half-spoken desires, the flickers of longing that spot its pages. Naturally, I now have some changes of response: a few of the stories no longer haunt me as once they did, but the long story "Godliness," which years ago I considered a failure, I now see as a quaintly effective account of the way religious fanaticism and material acquisitiveness can become intertwined in American experience. Sherwood Anderson was born in Ohio in 1876. His childhood and youth in Clyde, a town with perhaps three thousand souls, were scarred by bouts of poverty, but he also knew some of the pleasures of pre-industrial American society. The country was then experiencing what he would later call "a sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards our modern life of machines." There were still people in Clyde who remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young Sherwood, known as "Jobby"--the boy always ready to work--showed the kind of entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a "go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties, he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as, on the side, he was trying to write short stories. In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint. "I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that, presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria, "I was a good deal of a Babbitt, but never completely one...
