ние — или, как это еще назвать, не знаю, — произошло совершенно мгновенно, потому что моя голова еще кружилась от последнего, смертельного виража, а в ушах еще стоял гул мотора, когда я отк..
The end? Foul birds defile my skull. The new king's praises fill the land. He clings to precepts, simple, dull; His pyramids on bases stand...
I felt wretched and feverish: and yet I had delightful interlusive recollections, in between, of that lovely little Gh ziyah, who danced t..
То молодой был женщины портрет, В грацьозной позе. Несколько поблек он, Иль, может быть, показывал так свет Сквозь кружевные занавесы окон. Грудь украшал ей розовый букет, Напудренный на плечи падал локон, И, полный роз, передник из тафты За кончики несли ее персты.
21
Иные скажут: Живопись упадка! Условная, пустая красота! Быть может, так; но каждая в ней складка Мне нравилась, а тонкая черта Мой юный ум дразнила как загадка: Казалось мне, лукавые уста, Назло глазам, исполненным печали, Свои края чуть-чуть приподымали.
22
И странно то, что было в каждый час В ее лице иное выраженье; Таких оттенков множество не раз Подсматривал в один и тот же день я: Менялся цвет неуловимый глаз, Менялось уст неясное значенье, И выражал поочередно взор Кокетство, ласку, просьбу иль укор.
23
Ее судьбы не знаю я поныне: Была ль маркиза юная она, Погибшая, увы, на гильотине? Иль, в Питере блестящем рождена, При матушке цвела Екатерине, Играла в ломбр, приветна и умна, И средь огней потемкинского бала Как солнце всех красою побеждала?
24
Oб этом я не спрашивал тогда И важную на то имел причину: Преодолеть я тайного стыда Никак не мог - теперь его откину; Могу, увы, признаться без труда, Что по уши влюбился я в картину, Так, что страдала несколько латынь; Уж кто влюблен, тот мудрость лучше кинь.
25
Наставник мой был мною недоволен, Его чело стал омрачать туман; Он говорил, что я ничем не болен, Что это лень и что "wer will, der kann!"2. На этот счет он был многоглаголен И повторял, что нам рассудок дан, Дабы собой мы все владели боле И управлять, учились нашей волей.
26
Был, кажется, поклонник Канта он, Но этот раз забыл его ученье, Что "Ding an sich"3, лишь только воплощен, Лишается свободного хотенья; Я ж скоро был к той вере приведен, Что наша воля плод предназначенья, Зане я тщетно, сколько ни потел, Хотел хотеть иное, чем хотел.
27
В грамматике, на место скучных правил, Мне виделся все тот же милый лик; Без счету мне нули наставник ставил,- Их получать я, наконец, привык, Прилежностью себя я не прославил И лишь поздней добился и постиг, В чем состоят спряжения красоты. О классицизм, даешься не легко ты!
28
Все ж из меня не вышел реалист - Да извинит мне Стасюлевич это! Недаром свой мне посвящала свист Уж не одна реальная газета.
... Право, судьба бывает так причудлива. Ну, после смерти отца он иногда бывал у меня, встречался на улице и в один прекрасный вечер вдруг – бац! сделал предложение… как снег на голову… Я всю ночь проплакала и сама влюбилась адски. И вот, как видите, стала супругой. Не правда ли, в нем есть что то сильное, могучее, медвежье? Теперь его лицо обращено к нам в три четверти, плохо освещено, но когда он обернется, вы посмотрите на его лоб. Рябовский, что вы скажете об этом лбе? Дымов, мы о тебе говорим! – крикнула она мужу. – Иди сюда. Протяни свою честную руку Рябовскому… Вот так. Будьте друзьями.
Дымов, добродушно и наивно улыбаясь, протянул Рябовскому руку и сказал:
– Очень рад. Со мной кончил курс тоже некто Рябовский. Это не родственник ваш?
II
Ольге Ивановне было 22 года, Дымову 31. Зажили они после свадьбы превосходно. Ольга Ивановна в гостиной увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фотографий… В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая и русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой. И все находили, что у молодых супругов очень миленький уголок.
Ежедневно, вставши с постели часов в одиннадцать, Ольга Ивановна играла на рояли или же, если было солнце, писала что нибудь масляными красками. Потом, в первом часу, она ехала к своей портнихе. Так как у нее и Дымова денег было очень немного, в обрез, то, чтобы часто появляться в новых платьях и поражать своими нарядами, ей и ее портнихе приходилось пускаться на хитрости. Очень часто из старого перекрашенного платья, из ничего не стоящих кусочков тюля, кружев, плюша и шелка выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта. От портнихи Ольга Ивановна обыкновенно ехала к какой нибудь знакомой актрисе, чтобы узнать театральные новости и кстати похлопотать насчет билета к первому представлению новой пьесы или к бенефису...
