Чрез гласных разумею тех сильных вельмож, кои по большей части самым простым звуком, чрез одно отверстие рта, производят уже в безгласных то действие, какое им угодно...
Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Bcпoминaя o тoм или инoм из cвoиx coвpeмeнни-кoв, oн вмecтe c кaждым из ниx кaк бы cызнoвa пepeживaл eгo жизнь, пpoxoдил c нa-ч..
То ангела ль хранителя был голос? Иль тайный страх мне на ухо шептал? Но с oпасеньем страсть моя боролась, А ложный стыд желанье подстрекал. "Нет!- я решил - и на затылке волос Мой поднялся,- прийти я обещал! Какое там ни встречу испытанье, Мне честь велит исполнить обещанье!"
62
И повернул неверною рукою Замковую я ручку. Отворилась Без шума дверь: был сумрачен покой, Но бледное сиянье в нем струилось; Хрустальной люстры отблеск голубой Мерцал в тени, и тихо шевелилась Подвесок цепь, напоминая мне Игру росы на листьях при луне.
63
И был ли то обман воображенья Иль истина - по залу пронеслось Как свежести какой-то дуновенье, И запах мне почувствовался роз. Чудесного я понял приближенье, По телу легкий пробежал мороз, Но превозмог я скоро слабость эту И подошел с решимостью к портрету.
64
Он весь сиял, как будто от луны; Малейшие подробности одежды, Черты лица все были мне видны, И томно так приподымались вежды, И так глаза казалися полны Любви и слез, и грусти и надежды, Таким горели сдержанным огнем, Как я еще не видывал их днем.
65
Мой страх исчез. Мучительно-приятно С томящей негой жгучая тоска Во мне в один оттенок непонятный Смешалася. Нет в мире языка То ощущенье передать; невнятно Мне слышался как зов издалека, Мне словно мир провиделся надзвездный - И чуялась как будто близость бездны.
66
И думал я: нет, то была не ложь, Когда любить меня ты обещала! Ты для меня сегодня оживешь - Я здесь - я жду - за чем же дело стало? Я взор ее ловил - и снова дрожь, Но дрожь любви, по жилам пробегала, И ревности огонь, бог весть к кому, Понятен стал безумью моему.
67
Возможно ль? как? Недвижна ты доселе? Иль взоров я твоих не понимал? Иль, чтобы мне довериться на деле, Тебе кажусь ничтожен я и мал? Иль я ребенок? Боже! Иль ужели Твою любовь другой себе стяжал? Кто он? когда? и по какому праву? Пускай придет со мною на расправу!
68
Так проходил, средь явственного сна, Все муки я сердечного пожара... О бог любви! Ты молод, как весна, Твои ж пути как мирозданье стары! Но вот как будто дрогнула стена, Раздался шип - и мерных три удара, В ночной тиши отчетисто звеня, Взглянуть назад заставили меня.
... Одни, не сомневаясь в могуществе России, смотрели на эту отдаленную грозу с равнодушием людей, уверенных, что буря промчится мимо. Другие - и, к сожалению, также русские, - трепеща пред сей воплощенной судьбою народов, желали мира, не думая о гибельных его последствиях. Кипящие мужеством юноши ожидали с нетерпением войны. Старики покачивали сомнительно головами и шепотом поговаривали о бессмертном Суворове. Но будущее скрывалось для всех под каким-то таинственным покровом. Народ не толпился еще вокруг храмов господних; еще не раздавались вопли несчастных вдов и сирот и, несмотря на турецкую войну, которая кипела в Молдавии, ничто не изменилось в шумной столице севера. Как всегда, богатые веселились, бедные работали, по Неве гремели народные русские песни, в театрах пели французские водевиля, парижские модистки продолжали обирать русских барынь; словом, все шло по-прежнему. На западе России сбирались грозные тучи; но гром еще молчал. В один прекрасный летний день, в конце мая 1812 года, часу в третьем пополудни, длинный бульвар Невского проспекта, начиная от Полицейского моста до самой Фонтанки, был усыпан народом. Как яркой цветник, пестрелись толпы прекрасных женщин, одетых по последней парижской моде. Зашитые в галуны лакеи, неся за ними их зонтики и турецкие шали, посматривали спесиво на проходящих простолюдинов, которые, пробираясь бочком по краям бульвара, смиренно уступали им дорогу. В промежутках этих разноцветных групп мелькали от времени до времени беленькие щеголеватые платьица русских швей, образовавших свой вкус во французских магазинах, и тафтяные капотцы красавиц среднего состояния, которые, пообедав у себя дома на Петербургской стороне или в Измайловском полку, пришли погулять по Невскому бульвару и полюбоваться большим светом. Молодые и старые щеголи, в уродливых шляпах a la cendrillon (в стиле золушки (фр.).), с сучковатыми палками, обгоняли толпы гуляющих дам, заглядывали им в лицо, любезничали и отпускали поминутно ловкие фразы на франц..
