По общему мнению, только ловкости Корецкого обязана Анна тем, что ее муж в течение двух лет ничег..
сти души уверены в величии своих заслуг и в правах своих на всеобщую признательность; они думают, что, шлифуя русский стих, баюкая нас своими тихими мелодиями, воспевая на тысячу ладов мелк..
Я прочел почти все написанное ими, и не один раз, и причисляю себя к их ученикам. Особенно большое влияние оказал на меня Гоголь. Переплетение вымы..
Главами все поникнувши седыми, С смирением игумну говорят:
"Благословен сей славный божий воин, Благословен меж нас его приход, Но кто же здесь учить того достоин, Кто правды свет вокруг себя лиeт? Чье слово нам как колокол звучало - Tого ль приять дерзнем мы под начало?"
Тут из толпы один выходит брат; То черноризец был на вид суровый, И строг его пытующий был взгляд, И строгое певцу он молвил слово: "Держать посты уставы нам велят, Служенья ж мы не ведаем иного!-
Коль под моим началом хочешь быть, Тебе согласен дать я наставленье, Но должен ты отныне отложить Ненужных дум бесплодное броженье; Дух праздности и прелесть песнопенья Постом, певец, ты должен победить!
Коль ты пришел отшельником в пустыню, Умей мечты житейские попрать, И на уста, смирив свою гордыню, Ты наложи молчания печать! Исполни дух молитвой и печалью - Вот мой устав тебе в новоначалье". ______________
И неподвижен долго он стоял, Безмолвно опустив на землю очи, Как будто бы ответа он искал, Но отвечать недоставало мочи.
И начал он: "Моих всю бодрость сил, И мысли все, и все мои стремленья - Одной я только цели посвятил: Хвалить творца и славить в песнопенье.
Но ты велишь скорбеть мне и молчать - Твоей, отец, я повинуюсь воле: Весельем сердце не взыграет боле, Уста сомкнет молчания печать.
Так вот где ты таилось, отреченье, Что я не раз в молитвах обещал! Моей отрадой было песнопенье, И в жертву ты, господь, его избрал!
Настаньте ж, дни молчания и муки! Прости, мой дар! Ложись на гусли, прах! А вы, в груди взлелеянные звуки, Замрите все на трепетных устах!
Спустися, ночь, на горестного брата И тьмой его от солнца отлучи! Померкните, затмитесь без возврата, Моих псалмов звенящие лучи!
Погибни, жизнь! Погасни, огнь алтарный! Уймись во мне, взволнованная кровь! Свети лишь ты, небесная любовь, В моей ночи звездою лучезарной!
О мой господь! Прости последний стон Последний сердца страждущего ропот! Единый миг - замрет и этот шепот, И встану я, тобою возрожден!
Свершилось. Мрака набегают волны. Взор гаснет. Стынет кровь. Всему конец! Из мира звуков ныне в мир безмолвный Нисходит к вам развенчанный певец!"
5
В глубоком ущелье, Как гнезда стрижей, По желтым обрывам темнеют пустынные кельи, Но речи не слышно ничьей; Все тихо, пока не сберется к служенью Отшельников рой; И вторит тогда их обрядному пенью Один отголосок глухой.
... Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услали на заготовку фуража - тогда фельдфебелю придется назначить меня. Йонас вытаращил глаза. - И во время этой поездки ты намерен ускользнуть у старика из-под носа? Ну нет, ты точно спятил! На это Шубкель, который все хорошенько обмозговал, возразил: - Говорю же, тебе не о чем беспокоиться. До сих пор, из дружеского расположения, ты защищал меня от назначения в караул, а теперь - опять-таки из дружеского расположения - я прошу тебя это устроить. Тебе ничто не грозит, а я буду по гроб жизни благодарен и обещаю оказать любую услугу, какой ты от меня потребуешь. Теперь Йонас сообразил, что Шубкель не шутит, и его даже пот прошиб. - И ты думаешь, будто из дружеского расположения я помогу тебе подвести себя под прогнание сквозь строй? - Ничего не поделаешь, дружище, я должен отсюда убраться. Исполни мою просьбу - не будет беды ни для тебя, ни для меня. А если откажешься, придется искать другой, ненадежный путь - тогда, может статься, меня схватят и впрямь прогонят сквозь строй, и этот грех падет на твою душу. Шубкель продолжал уговаривать приятеля, а у капрала делалось все тоскливее и неуютней на душе, потому как он думал, что лишится друга. Но в конце концов он не мог больше противиться и скрепя сердце обещал Шубкелю исполнить его просьбу. Ландграф, который был человеком въедливым и педантичным, строго различал большой и малый выезд. При большом он выезжал в карете, в сопровождении эскорта из гусар и приличного числа верховых офицеров. Но поскольку была зима, он отдавал предпочтение малому выезду: то есть ехал один в санях, где на козлах, рядом с кучером сидел только его гайдук. Однако сзади, на подножке, стоял гренадер с ружьем на караул, и так как в этом положении должен был он оставаться при самом жестоком морозе зачастую по многу часов, не имея возможности ухватиться за что-нибудь, когда сани подбрасывало на ухабах или при поворотах швыряло из стороны в сторону, он был пристегнут под коленями к двум железным ручкам - изобретение, которым ландграф очень гордился...
