Приедет, не молвит словечушка мне Он ласкового, приветливого. - Дитя мое, дитятко, не плачь, не тужи, Не плачь, не тужи, сама рассуди: Удалый мол..
Джейк промотал остальное. Вскоре нечего уже было рубить, и земля тоже почти целиком перешла в другие руки...
- Уж мне, право, эти петербургские журналы!.. Как придет почта, так дня два к нему и приступу нет. Смотри, уж самовар скоро выкипит; чай настоялся, как пиво доброе, а ты и не принимался еще пить!..
А там, над краями долины, Безлюдной пустыни царит торжество, И пальмы не видно нигде ни единой, Все пусто кругом и мертво. Как жгучее бремя, Так небо усталую землю гнетет, И кажется, будто бы время Свой медленный звучно свершает над нею полет. Порой отдаленное слышно рычанье Голодного льва; И снова наступит молчанье, И снова шумит лишь сухая трава, Когда из-под камней змея выползая Блеснет чешуей; Крилами треща, саранча полевая Взлетит иногда. Иль случится порой, Пустыня проснется от дикого клика, Посыпятся камни, и там, в вышине, Дрожа и колеблясь, мохнатая пика Покажется в небе. На легком коне Появится всадник; над самым оврагом Сдержав скакуна запененного лет, Проедет он мимо обители шагом Да инокам сверху проклятье пошлет. И снова все стихнет. Лишь в полдень орлицы На крыльях недвижных парят, Да вечером звезды горят, И скучною тянутся длинные дни вереницей.
6
Порою в тверди голубой Проходят тучи над долиной; Они картину за картиной, Плывя, свивают меж собой. Так, в нескончаемом движенье, Клубится предо мной всегда Воспоминаний череда, Погибшей жизни отраженья; И льнут, и вьются без конца, И вечно волю осаждают, И онемевшего певца, Ласкаясь, к песням призывают. И казнью стал мне праздный дар, Всегда готовый к пробужденью; Так ждет лишь ветра дуновенья Под пеплом тлеющий пожар - Перед моим тревожным духом Теснятся образы толпой, И, в тишине, над чутким ухом Дрожит созвучий мерный строй; И я, не смея святотатно Их вызвать в жизнь из царства тьмы, В хаоса ночь гоню обратно Мои непетые псалмы. Но тщетно я, в бесплодной битве, Твержу уставные слова И заученные молитвы - Душа берет свои права! Увы, под этой ризой черной, Как в оны дни под багрецом, Живым палимое огнем, Мятется сердце непокорно! Юдоль, где я похоронил Броженье деятельных сил, Свободу творческого слова - Юдоль молчанья рокового! О, передай душе моей Твоих стремнин покой угрюмый! Пустынный ветер, о развей Мои недремлющие думы!
7
Tщетно он просит и ждет от безмолвной юдоли покоя, Ветер пустынный не может недремлющей думы развеять. Годы проходят один за другим, все бесплодные годы! Все тяжелее над ним тяготит роковое молчанье. Так он однажды сидел у входа пещеры, рукою Грустные очи закрыв и внутренним звукам внимая.
... Бур-Малотке состоял в дружеских отношениях с главным, но не дружбой объяснялась уступчивость шефа: Бур-Малотке был не из тех, кому можно перечить. Во-первых, он написал множество книг критико-философско-религиозно-культурно-исторического содержания, во-вторых, сотрудничал в редакциях двух газет и трех журналов и, наконец, занимал должность главного рецензента в одном из крупнейших издательств. Бур-Малотке изъявил готовность заехать в Дом радио в среду на четверть часа и столько раз наговорить на пленку "то высшее существо, которое мы чтим", сколько раз встречалось у него слово "бог". В остальном же он вполне полагался на опыт и техническую сноровку сотрудников.
Шеф не сразу сообразил, кому можно навязать подобную работу; он, правда, сразу подумал о Мурке, но его насторожило именно то обстоятельство, что сразу - шеф был человек здоровый, исполненный жизненной силы, - поэтому он поразмыслил еще минут пять, перебрал в уме Швендлинга, Хумкоке, фройляйн Брольдин и опять вернулся к Мурке. Шеф не любил Мурке, хотя в свое время он принял Мурке на службу, как только ему его порекомендовали: так директор зоопарка, чье сердце отдано ланям и кроликам, приобретает хищных зверей, потому что какой же это зоопарк без хищников? Но все-таки шеф предпочитал ланей и кроликов, а Мурке был для него хищник с интеллектом. Наконец жизненные силы шефа восторжествовали, и он поручил именно Мурке резать выступления Бур-Малотке. Оба выступления значились в программе передач на четверг и пятницу, сомнения религиозного порядка обуяли Малотке в ночь с воскресенья на понедельник, тому, кто осмелился бы вступить с ним в спор, лучше было сразу покончить жизнь самоубийством; а главный был слишком полон жизненных сил, чтобы помышлять о самоубийстве...
