- Ах, Зденка, - воскликнул я, - я вижу одну тебя, слышу одну тебя, я уже себе не господин, а покорен какой-то высшей силе - прости мне, Зденка! И я, как безумный, прижал ее к сердцу. - Ах нет, ты мне не друг, - проговорила она, вырвавшись из моих объятий, и забилась в дальний угол. Не знаю, что я ей ответил, так как. и сам испугался своей смелости - не потому, чтобы иногда в подобных обстоятельствах она не приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в пылу страсти чистота Зденки продолжала внушать глубокое уважение. Вначале я, правда, вставил было несколько галантных фраз из числа тех, которые встречали невраждебный прием у красавиц минувшего времени, но, устыдившись тут же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей не может понять тот смысл, который вы, милостивые государыни, судя по вашим улыбкам, угадали с полуслова. Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как вдруг заметил, что она вздрогнула и в ужасе глядит на окно. Я посмотрел в ту же сторону и ясно различил лицо Горчи, который, не двигаясь, следил за нами. В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжелая рука опускается мне на плечо. Я обернулся. Это был Георгий. - Ты что тут делаешь? - спросил он меня. Озадаченный этим резким вопросом, я только показал рукой на его отца, который смотрел на нас в окно и скрылся, как только Георгий его увидал. - Я услышал шаги старика, - сказал я, - и пошел предупредить твою сестру. Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочитать мои сокровеннейшие мысли. Потом взял меня за руку, привел в мою комнату и, ни слова не сказав, ушел. На следующий день семья сидела у дверей дома за столом, уставленным всякой молочной снедью. - Где мальчик? - спросил Георгий. - На дворе, - ответила мать, - играет себе один в свою любимую игру, будто воюет с турками. Не успела она проговорить эти слова, как перед нами, к нашему величайшему удивлению, появилась высокая фигура Горчи; он, выйдя из лесу, медленно подошел к нам и сел к столу, как это уже было в день моего приезда. - Добро пожаловать, батюшка, - еле слышно пролепетала невестка. - Добро пожаловать, - тихо повторили Зденка и Петр. - Отец, - голосом твердым, но меняясь в лице, произнес Георгий, - мы тебя ждем, чтоб ты прочел молитву! Старик, нахмурив брови, отвернулся. - Молитву, и тотчас же! - повторил Георгий. - Перекрестись - не то, клянусь святым Георгием... Зденка и невестка склонились к старику, умоляя прочитать молитву. - Нет, нет, нет, - сказал старик, - не властен он мне приказывать, а коли потребует еще раз, прокляну! Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вернулся - взгляд его сверкал бешенством.
... К таким деньги липнут сами... Но, черт возьми, чтобы какой-то там Ситрин выбился в богачи? Когда-то мы были близкими друзьями, - Гумбольдт говорил именно так, - и я утверждаю, что есть в этом человеке какая-то извращенность. Почему он с такими деньгами похоронил себя в захолустье? Зачем ему понадобился Чикаго? Я скажу вам зачем: боится, что все поймут, что он за фрукт! Как только его затуманенные мозги хоть немного прояснялись, он использовал все свое дарование, чтобы уязвить меня. Гигантская, изнурительная работа. Но деньги меня мало занимали. О боже, нет! Я жаждал добра. Мне до смерти хотелось сделать в этой жизни что-нибудь по-настоящему хорошее. И истоки этого стремления крылись в моем по-юношески эксцентричном восприятии жизни - мне казалось, что только с головой погрузившись в ледяные глубины бытия и ощупью, самозабвенно и отчаянно пытаясь отыскать его смысл, можно осознать туманную завесу существования, постичь Майю-иллюзию, заметить в абсолютной пустоте нестерпимо белое сияние вечности, тускнеющее в многоцветных витражных сводах, и все такое прочее. Такие вещи просто сводили меня с ума. Гумбольдт, конечно, знал об этом, но к концу жизни растерял последние крохи симпатии к моей персоне. Больной и обиженный, он уже не позволял себе ни малейшей снисходительности и только неутомимо подчеркивал разницу между "туманной завесой" и большими деньгами. Но деньги, которые его так возмущали, пришли ко мне сами собой. Капитализм изрыгнул их по каким-то своим, бессмысленным и смешным причинам. Теперь весь мир делает деньги. Вчера в "Уолл-стрит джорнэл"*, в статье о меланхолии изобилия я прочел, что "никогда еще за все пять тысячелетий письменной истории человечества жизнь не была такой изобильной". Может быть, поэтому так искорежены умы, сформированные тысячелетиями полуголодного существования? Но сердцу трудно приветствовать приход сытости. И оно иногда попросту отказывается замечать его. В двадцатые годы во время мартовской оттепели чикагские мальчишки выходили на охоту. Вдоль дорог высились грязные сугробы. А когда они подтаивали, и вода, бурля и пенясь, неслась по канавам, можно было найти настоящие сокровища - бутылочные горлышки, шестерни, монетки с изображением индейцев...
