Алексеевский равелин в 1862-65 гг. (Из моих воспоминаний). - Русская старина, 1901, N 12, стр. 576.} Ни в коем случае нельзя игнорировать еще одно авторитетное..
София (оттуда же) Неправда. ..
Мои мысли сразу же завертелись, но не вокруг наших эмоций по отношению к происходящему, а вокруг 120 000 зрителей, приглашенных VIP, прессы, ..
В крови моей разливался лихорадочный огонь, я напрягся, делал над собой неимоверные усилия, чтобы сохранить присутствие духа, и вдруг услышал позади себя голос: - Погоди, погоди, милый! Ты дороже мне души моей, спасения моего! Погоди, погоди! Твоя кровь - моя! И меня сразу же коснулось холодное дыхание, и Зденка сзади меня прыгнула на лошадь. - Сердце мое, милый мой! - говорила она. - Вижу од-ного тебя, одного тебя хочу, я уже себе не госпожа, надо мной - высшая сила, - прости мне, милый, прости! И, обвивая руками, она пыталась опрокинуть меня назад и укусить за горло. Между нами завязалась страшная и долгая борьба. Защищался я с трудом, но в конце концов мне удалось схватить Зденку одной рукой за пояс, другою - за косы, и, приподнявшись на стременах, я бросил ее на землю. Тут силы оставили меня, и начался бред. Тысячи безумных и ужасных образов, кривляющихся личин преследовали меня. Сперва Георгий и брат его Петр неслись по краям дороги и пытались перерезать мне путь. Это им не удавалось, и я уже готов был возрадоваться, как вдруг, обернувшись, увидел старика Горчу, который, опираясь на свой кол, делал прыжки, подобно тирольцам, что у себя в горах таким путем переносятся через пропасти. Горча тоже остался позади. Тогда его невестка, тащившая за собой своих детей, швырнула ему одного из мальчиков, а он поймал его на острие кола. Действуя колом, как пращой, он изо всех сил кинул ребенка мне вслед. Я уклонился от удара, но гаденыш вцепился - не хуже настоящего бульдога - в шею моего коня, и я с трудом оторвал его. Другого ребенка мне таким же образом кинули вслед, но он упал прямо под копыта лошади и был раздавлен. Не помню, что произошло еще, но когда я пришел в себя, было уже вполне светло, я лежал на дороге, а рядом издыхал мой конь. Так кончилось, милостивые государыни, любовное увлечение, которое должно было бы навсегда отбить у меня охоту продолжать в том же духе. А стал ли я впоследствии более благоразумным - об этом вам могли бы рассказать некоторые из ровесниц ваших бабушек. Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли, что если бы враги одолели меня, то и я тоже сделался бы вампиром, но небо того не допустило, и вот, милостивые государыни, я не только ничуть не жажду вашей крови, но и сам, хоть старик, всегда буду счастлив пролить свою кровь за вас!
The cabin logs, with the bark still rough, And my mother who laughed at trifles, And the tall, lank visitors, brown as snuff, With their long, straight squirrel-rifles.
I can hear them dance, like a foggy song, Through the deepest one of my slumbers, The fiddle squeaking the boots along And my father calling the numbers.
The quick feet shaking the puncheon-floor, And the fiddle squealing and squealing, Till the dried herbs rattled above the door And the dust went up to the ceiling.
There are children lucky from dawn till dusk, But never a child so lucky! For I cut my teeth on "Money Musk" In the Bloody Ground of Kentucky!
When I grew as tall as the Indian corn, My father had little to lend me, But he gave me his great, old powder-horn And his woodsman's skill to befriend me.
With a leather shirt to cover my back, And a redskin nose to unravel Each forest sign, I carried my pack As far as a scout could travel.
Till I lost my boyhood and found my wife, A girl like a Salem clipper! A woman straight as a hunting-knife With eyes as bright as the Dipper!
We cleared our camp where the buffalo feed, Unheard-of streams were our flagons; And I sowed my sons like the apple-seed On the trail of the Western wagons.
They were right, tight boys, never sulky or slow, A fruitful, a goodly muster. The eldest died at the Alamo. The youngest fell with Custer.
The letter that told it burned my hand. Yet we smiled and said, "So be it!" But I could not live when they fenced the land, For it broke my heart to see it.
I saddled a red, unbroken colt And rode him into the day there; And he threw me down like a thunderbolt And rolled on my as I lay there.
The hunter's whistle hummed in my ear As the city-men tried to move me, And I died in my boots like a pioneer With the whole wide sky above me...
