Подколесин. А когда он отпускал тебе ваксу, не спрашивал, для чего, мол, барину нужна такая вакса? Степан. Нет. Подколесин. Может быть, не гово..
Молодой этот питомец так послушен и переимчив, что, когда я после иду с ним по деревне, он не оставляет без порядочной угонки..
олубой оттенок наводил на мысль о платьях ее внучек, в которых не было ни малейшего намека на индивидуальность или воображение; это небо, казалось, одевается у портного короле..
.. Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолкнул его и обеими руками схватился за бок: - Оставь, коли не умеешь, больно мне! - Так ты в сердце ранен! - вскричал Георгий и весь побледнел. - Скорей, скорей раздевайся, так надо - слышишь! Старик вдруг выпрямился во весь рост. - Берегись, - сказал он глухо, - дотронешься до меня - прокляну! - Петр встал между отцом и Георгием. - Оставь его, - сказал он, - ты же видишь, больно ему. - Не перечь, - проговорила жена, - знаешь ведь, он этого никогда не терпел. В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с пастбища в облаке пыли. То ли пес, сопровождавший стадо, не узнал старика хозяина, то ли другая была причина, но едва только он завидел Горчу, как остановился, ощетинился и начал выть, словно бы ему что-то показалось. - Что с этим псом? - спросил старик, серчая все более. - Что все это значит? За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и собственный пес меня не узнал? - Слышишь? - сказал своей жене Георгий. - А что? - Сам говорит, что десять дней прошло! - Да нет же, ведь он в срок воротился! - Ладно, ладно, я уж знаю, что делать. Пес не переставая выл. - Застрелить его! - крикнул Горча. - Это я приказываю - слышите! Георгий не пошевелился, а Петр со слезами на глазах встал, взял отцовскую пищаль и выстрелил в пса - тот покатился в пыли. - А был он мой любимец, - проговорил он совсем тихо. - С чего это отец велел его застрелить? - Он того заслужил, - ответил Горча. - Ну, стало свежо, в дом пора! Тем временем Зденка приготовила питье для старика, вскипятив водку с грушами, с медом и с изюмом, но он с отвращением его оттолкнул. Точно так же он отверг и блюдо с пловом, которое ему подал Георгий, и уселся около очага, бормоча сквозь зубы что-то невнятное. Потрескивали сосновые дрова, и дрожащие отблески огня падали на его лицо, такое бледное, такое изможденное, что, если бы не это освещение, его вполне можно было принять за лицо покойника. Зденка к нему подсела и сказала: - Ты, отец, ни есть не хочешь, ни спать не ложишься. Может, расскажешь, как ты охотился в горах. Девушка знала, что эти слова затронут у старика самую чувствительную струну, так как он любил поговорить о боях и сражениях. И в самом деле, на его бескровных губах появилось что-то вроде улыбки, хотя глаза смотрели безучастно, и он ответил, гладя ее по чудесным белокурым волосам: - Ладно, дочка, ладно, Зденка, я тебе расскажу, что со мной было в горах, только уж как-нибудь в другой раз, а то сегодня я устал. Одно скажу - нет в живых Али-бека, и убил его я.
... Выслушав стремительные объяснения Гольца, мать Луизы сперва
ограничилась вежливо сухим и решительным отказом, но когда Гольц, ссылаясь
на обещания, данные ему Александром Андреевичем, стал говорить, что так
нельзя делать, что это недобросовестно, она, высказав все неприличие его
поступков, попросила его оставить комнату и не являться более в их дом.
Услыша эти речи, Гольц вскочил со стула и, тыча пальцем вниз, закричал во
все горло по-немецки: "Хорошо, gnadige Frau {милостивая государыня (нем.).},
я ухожу, но я говорю, она должна быть и будет моею во что бы то ни стало! Es
muss biegen oder Brechen" {Не добром, так силой (нем.).}. С этими словами он
скрылся в аптеку и, хлопнув дверью, вышел на улицу. Вернувшись в комнату,
мать застала Луизу дрожащую всем телом и рыдающую над пяльцами.
- Ты подслушивала? - спросила она дочь.
- Нет, maman, я не вставала с места, но он так громко кричал, что я
слышала последние слова.
- Это все я виновата! - воскликнула мать. - Я всегда была против этих
выездов. Это меня сбили с толку. Бедной и порядочной девушке выезжать на эти
балы даже непристойно. Точно константинопольский базар. Успокойся, перестань
плакать, - теперь все пойдет хорошо. Я одна виновата, и верь, мне больнее,
чем тебе.
В ту же зиму, простудившись на уроках, г-жа Зальман слегла в горячке.
Крупинки не помогли. Через две недели ее не стало. На похоронах Луизу нельзя
было оторвать от гроба матери. Она едва не помешалась от горя. Что касается
до Александра Андреевича, то со смерти жены он совсем отбился от дому.
Молодая, неопытная девушка, как не вполне оперившаяся птичка, сиротливо
жалась по углам опустелой квартиры. Между тем Гольц, услыхав о смерти
матери, стал снова появляться в аптеке. В такие минуты девушка просто
запирала двери на ключ и, рыдая, на коленях молилась богу и призывала на
помощь безответную тень матери. Ее нельзя было узнать...
