Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помоглобы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловалее в губы. - А теперь иди, Нина...
Как пережили Руфий эти бедственные шесть лет, трудно даже выяснить. В годы войны и осад никому не было надобности в искусстве каллиграфа. Никто более не з..
Пусть говорят с улыбкою презренья: Она есть плод обманутой мечты, - Не верь словам холодного сужденья: Они чужды душевной теплоты. О!..
Но мне навряд бы при царе Иване Так говорить пришлось - затем что вряд бы Покойный царь так беззаботно отдал Из рук своих в чужие руки власть!
И р и н а Когда во Пскове, князь Иван Петрович, Ты, окружен литовцами, сидел И мужеством своим непобедимым Так долго был оплотом для Руси - Я, за твое спасенье и здоровье, Дала тогда молитвенный обет: На раку, где покоятся во Пскове Святые мощи Всеволода-князя, Вот этот вышить золотной покров. Я шью давно - и вот моя работа К концу подходит. Но ужель она, Начатая во здравие того, Кто землю спас, окончится, когда Противником он станет государству? (Встает и подходит к Шуйскому.) Ужели тот, за чье спасенье я Так горячо со всей молилась Русью, Ее покой упорством возмутит? Прошу тебя, не омрачи напрасно Своей великой славы! Покорись Святителям и царскому веленью! Князь-государь, (кланяется ему в пояс) моим большим поклоном Прошу тебя, забудь свою вражду!
Кн. И в а н П е т р о в и ч (в волнении) Царица-матушка! Ты на меня Повеяла как будто тихим летом! Своим нежданным, милостивым словом Ты все нутро во мне перевернула! Как устоять перед тобой? Поверь, Веленье государево исполнить Я рад душой - но наперед дозволь мне Сказать два слова брату твоему. (К Годунову.) Не в первый раз, боярин, хитрой речью Обходишь ты противников своих. Какой залог нам дашь ты, что не хочешь Нас усыпить, чтоб тем вернее после Погибель нашу уготовить?
Г о д у н о в Князь, Залогом вам мое да будет слово И вместе с ним ручательство царя.
Ф е д о р Да, да, князья, я за него ручаюсь!
Кн. И в а н П е т р о в и ч Какая участь ожидает тех, Которые, защите нашей веря, К нам мыслили?
Г о д у н о в Их ни единый волос Не упадет, и ни единым пальцем Не тронут их.
Кн. И в а н П е т р о в и ч И будешь ты на том Крест целовать пред государем?
Г о д у н о в Буду!
Кн. И в а н П е т р о в и ч (к боярам, пришедшим с ним) Как мыслите?
Б о я р е На что согласен ты, Мы все согласны!
Кн. И в а н П е т р о в и ч (к Годунову) Вот моя рука!
Ф е д о р Друзья мои! Спасибо вам, спасибо! Аринушка, вот это в целой жизни Мой лучший день! Владыко Дионисий, Крест им скорее! Крест!
Дионисий берет со стола крест и подает сперва Шуйскому, потом Годунову.
Кн. И в а н П е т р о в и ч Клянусь отныне Не враждовать ни мыслию, ни делом К великому боярину, к Борису Феодорычу Годунову; в том же Я за себя, и за своих за братьев, И за сторонников за наших всех, За всех бояр и всех людей торговых Целую крест спасителя Христа! (Прикладывается ко кресту.
... Они незначительно расходятся в подробностях, но взаимно дополняют друг друга и утверждают достоверность одного из самых ужасных явлений, какие только знала кровавая история человечества. Никого, конечно, не поразил бы рассказ о том, что чрезвычайки после дневных трудов по допросу, пыткам и расстрелу предавались заслуженному отдыху в виде пьянства, картежа и распутства. Но как не остолбенеть на минуту, услышав, что на этих пирушках обходила хозяев и гостей круговая чаша, наполненная спиртом пополам со свежей, еще не сгустившейся, еще не почерневшей человеческой кровью. Она так и называлась: "кубок красных коммунистов". Иногда для этой цели служили священные сосуды, похищенные из церквей, -- тогда это буквальное "кровопийство", это тягчайшее из кощунств сопровождалось непристойной и глумливой пародией на таинство евхаристии. Чаще всего при этом возмутительном обряде, в виде припева, произносились слова: "Прежде они пили нашу кровь -- теперь мы". Кто мне скажет, что этого не было? Конечно, уместно было бы приспособить при этом дьявольском шабаше кодак, или кинематограф, или хоть граммофон. Но ведь все равно расчетливые скептики могли бы сказать: "Э! Инсценировка!" Но кто посмеет отвергнуть свидетельство истории? Разве вожди гуннов, готов и скифов, справляя победные торжества, не пили кровь своих врагов из черепов, оправленных медью, серебром и золотом? Разве в ближайшую к нам эпоху, во время Великой французской революции -- точнее, в день взятия Бастилии, -- опьяневшие (не телом, но душою) фанатики не вырывали трепещущих, мокрых сердец из грудей аристократов и не пожирали их в безобразной свалке? И кто отважится пойти против точных утверждений науки? Разве не признаны и не установлены ею причудливые явления атавизма, хотя причина их и окружена тайной? Разве мы не читали клинические записки Крафта-Эбинга "Psyhopathia s'exualis", показывающие с жестокой, формальной правдой пределы падения человеческой души? И разве мы осмелимся хоть на минуту усомниться в том, что красные комиссары, коммунисты и чрезвычайки охвачены повальным, эпидемическим безумием?..
