Кажется, наши приехали... Так и есть! Пелагея Егоровна, Любовь Гордеевна, да и гости с ними. Егорушка (прячет сказку в карман)...
- героически проповедовал, в стихах разумеется, презрение к общественному мнению, что даже - о верх нечестия!..
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
М о л о д о й А о Миколе мы, великий царь, Твое здоровье тешили: медвежий Тогда был бой, а я медведя принял, И милость мне твоя поднесть велела Стопу вина!
К у р ю к о в С секирами стоят...
Ф е д о р Да что ты, дедушка, одно наладил! Что, в самом деле? Что тут вспоминать? С секирами! С секирами! Не дашь Мне слова вымолвить! (К молодому.) Так ты тот самый, Что запорол медведя? Помню, помню! Аринушка! Вот это тот купец, О ком тебе рассказывал я, знаешь? Синельников - ведь так тебя зовут?
М о л о д о й Красильников, великий государь, Иван Артемов!
Ф е д о р Да, да-да, да-да! Красильников! Аринушка, представь: Медведь к нему так близко подошел, Так близко - вот как ты теперь, владыко, Ко мне стоишь, а он шагнул вот этак, Да изловчил рогатину, да разом Вот так ее всадил ему в живот! Медведь-то прет, да все ревет: уу! Да загребает лапами его, Вот так его, владыко, загребает, Пока совсем не выбился из сил И на бок не свалился!
Г о д у н о в Государь, Ты этим людям повестить хотел О нашем примиренье.
Ф е д о р (к Красильникову) У тебя Был брат еще, который Шаховского В бою кулачном одолел?
К р а с и л ь н и к о в Он мне Двоюродный есть брат, царь-государь, Микитой Голубем зовут. (Оборачивается к своим.) Микита! Слышь, выходи к царю! Голубь выступает вперед и кланяется.
... - Бруно! Да остановишься ли ты наконец? Кросс продолжается, я упорно бегу за ним. Мы уже дважды завернули за угол, пробежали еще одну улицу, выскочили на набережную Прево, а оттуда на какую-то тихую улочку. По крайней мере, здесь нас никто не знает. Но Бруно еще никогда не забегал так далеко, и я начинаю тревожиться. Время идет. Мишель и Луиза, вероятно, ушли, так и не дождавшись нас. Мы, конечно, опоздаем: Бруно - в лицей Карла Великого, я - в свой лицей в Вильмомбле. Гнев сменяется беспокойством. Беспокойство - чувством полной беспомощности, сознанием глупости всей ситуации. Стоило мне слегка приналечь, и я бы, конечно, догнал его. Но разве так следовало действовать? Я бегу за ним только для того, чтобы он наконец оглянулся, сдался и попросил прощения. Может быть, лучше оставить его в покое, пусть вернется сам, так же как возвращается домой наша собачонка Джепи, когда она буквально приползает на брюхе, виновато ластится, испрашивая прощение за свои весенние шалости. Но разве можно позволить мальчику бегать в одних шортах зимой по улицам Шелля? А главное, разве могу я спокойно отправиться в лицей, так и не покончив с этим инцидентом, не заставив мальчишку признать свою вину? Ведь педагогическая практика обязывает нас, если мы не хотим навсегда потерять свой авторитет, тут же, не откладывая в долгий ящик, добиться от ученика раскаяния. После драки кулаками не машут. - Бруно! Единственное, на что я способен, это хриплым голосом выкрикивать его имя. Я нагоняю его, уже почти не желая этого, меня смущает, что сейчас я должен буду свершить справедливый суд, и я прикидываю в уме, какого наказания он заслуживает, словно речь идет о плохо написанной контрольной работе. Мне жаль его, он едва тащится, тяжело дышит, и его худенькие бока раздуваются, как мехи гармошки...
