Не дадим в обиду Шуйских! Не дадим в обиду отца нашего, князь Иван Петровича! К у р ю к о в. Так отобьем же его у Годунова, право- славные, да на руках домой понесем! Н а р о д. Отобьем! К у р ю к о в. Постоим за Шуйских, как при Олене Ва- сильевне стояли! Вот он, православные! Вот он, отец наш, Иван Петрович! Вот он, с братьями, в кандалах идет!
Из городских ворот выезжают бубенщики. За ними едет Туренин. За Турениным стрельцы ведут кн. Ивана Пе- тровича и других Шуйских (кроме Василья) в кандалах.
Т у р е н и н (к народу). Раздайтесь на мосту! Что до- рогу загородили! К у р ю к о в. Батюшка, князь Иван Петрович! Гово- рил я тебе, не мирись! Говорил, родимый, не мирись с Го- дуновым! Н а р о д. Правое твое дело, Иван Петрович, а мы за тебя! Г у р е н и н. Раздайтесь, смерды! По царскому указу Шуйских в тюрьму ведем! Н а р о д. По царскому? Неправда! По Годунова указу! T y p e н и н (стрельцам). Разогнать народ! К у р ю к о в. Стойте дружно, православные! Кричи- те: Шуйские живут! Н а р о д. Шуйские живут! Выручим отца нашего! К у р ю к о в. Ну, теперь за мной, как при Олене Ва- сильевне! Шуйские! Шуйские! (Бросается с бердышом на стрельцов.) Н а р о д (бросаясь за ним). Шуйские! Шуйские! Т у р е н и н (к стрельцам). Руби воров! Кидай их в воду!
Свалка.
К у р ю к о в (падая с моста). Шуйские! Господи, при- ми мою душу! Кн. И в а н П е т р о в и ч. Смирно, детушки! Слушай- те меня! Н а р о д. Отец ты наш! Не дадим тебя в обиду! Кн. И в а н П е т р о в и ч. Слушайте меня, детушки, разойдитесь! То воистину царская воля! Не губите голов ваших! Т у р е н и н. Вперед! Кн. И в а н П е т р о в и ч. Погоди, князь, дай по- следнее слово к народу сказать. Простите, московские люди, не поминайте лихом! Стояли мы за вас до конца, да не дал бог удачи; новые порядки начинаются. Поко- ритесь же воле божией, слушайтесь царских указов, не подымайтесь на Годунова. Теперь не с кем вам идти на него и некому будет отстаивать вас. А терплю я за ви- ну мою, в чем грешон, за то и терплю. Не в том гре- шон, что с Годуновым спорил, а в том, что кривым пу- тем пошел, хотел царицу с царем развести. А потом и хуже того учинил, на самого царя поднялся! Он - свя- той царь, детушки, он - от бога царь, и царица его свя- тая. Дай им, господи, много лет здравствовать! (К Ту- ренину.) Ну, теперь, князь, идем. Простите, московские люди! Н а р о д. Батюшка! Отец наш! На кого ты нас, си- рот, покидаешь! Т у р е н и н. Бейте в бубны!
Бубенщики бьют в бубны. Народ расступается. Шуйских проводят через сцену. Из городских ворот выбегает Шаховской, без шап- ки, в одной руке сабля, в другой пистолет. За ним Красильни- ков и Голубь с рогатинами.
... Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо? давай! Чего молчишь то? тут нечего молчать!.. Такая уступка со стороны Егорки служила шагом к примирению, и у отца отлегло от сердца. Впрочем, случалось, что отец и в трезвом виде давал своему сыну потасовку. Заспорят иногда: отец хочет киселя, а сын каши; отец закричит: "Молчи!", а сын отвечает: "Чего молчи? я тебе дело говорю". Отец и натрясет ему вихор. Только тогда уже отцов верх, и Егорка не знает, как подойти к нему. Но ссоры редко случались; отец большею частию соглашался, что "каша не в пример лучше киселя", тем дело и кончалось. Слесарь был человек безграмотный; знал он свое ремесло, несколько молитв на память и без смысла, много песен и много сказок; работу он любил и часто говаривал: "Бог труды любит, Егорка", "Кто трудится, свое ест". Вот и весь нравственный капитал, который он мог передать своему сыну. Бог знает, что бы вышло впоследствии из мальчика? Вероятно, второй экземпляр отца, слесаря Ивана Иванова Молотова. Но судьба готовила ему иную жизнь. Егорушка скоро лишился отца. Тогда один профессор, по имени Василий Иваныч, - а фамилию не скажем, - у которого слесарь работал и которому понравился сын его, взял Егорушку к себе. Василий Иваныч был странный старик, и судьба его была странная. Смолоду ему трудно было победить науку, но он победил ее; хворал от бессонных ночей, но все-таки взял свое, веря в истину, что терпение и усидчивость все преодолевают, что в терпении гений. Он в прежние годы даже водку пил на том основании, что умный человек не может не пить; не любил женщин - тоже на ученых основаниях; был неопрятен, рассеян, нюхал табак. Он довольно поработал на своем веку, много перевел немецких и французских книг, а некоторые из его статей и теперь еще имеют значение как материалы. За наукою он так и позабыл жениться. Но чем он становился старее, тем делался опрятнее, водки терпеть не мог и с завистью смотрел на женатых людей...
