олубой оттенок наводил на мысль о платьях ее внучек, в которых не было ни малейшего намека на индивидуальность или воображение; это небо, казалось, одевается у портного короле..
Капцевич говорил с Исмайловым о своих семейных делах и не ложился спать, не проиграв с ним целый час на биллиарде, а обер-прокурор князь Петр Сергеевич Мещерский изобр..
"К тому все и шло", -- подумали оба. Для Блена это была единственная возможность прояснить ситуацию, а для Гредзинс..
- Чувствительнейше благодарим, - отвечал лакей, - желаю вашей милости спокойной ночи. Ежели вам что-нибудь, сударь, понадобится, извольте только позвонить, и я сейчас явлюсь к вашей милости. Ваш камердинер не то, что здешний человек, им дом неизвестен, а мы, слава Богу, впотьмах не споткнемся. Он удалился, и Руневский еще слышал, как он, уходя с его человеком, толковал ему, сколь бы выгодно было, если бы бригадирша не запирала зеленых комнат. Оставшись один, он заметил углубление в стене и в нем богатую кровать с штофными занавесами и высоким балдахином; но либо из почтения к памяти той, для кого она была назначена, либо оттого, что ее считали беспокойною, ему приготовили постель на диване, возле маленькой затворенной двери. Сбираясь лечь, Руневский бросил еще взгляд на портрет, столь живо напоминавший ему черты, врезанные в его сердце. Вот, - подумал он, - картина, которая по всем законам фантастического мира должна ночью оживиться и повесть меня в какое-нибудь подземелье, чтобы показать мне неотпетые свои кости! Но сходство с Дашей дало другое направление его мыслям. Потушив свечку, он старался заснуть, но никак не мог. Мысль о Даше не давала ему покою; он долго ворочался с боку на бок и наконец погрузился в какой-то полусон, ще, как в тумане, вертелись перед ним старая бригадирша, г. Рыбаренко, рыцарь Амвросий и Семен Семенович Те-ляев. Тяжелый стон, вырвавшийся как будто из стесненной сильным отчаяньем груди, его внезапно пробудил. Он открыл глаза и при свете огня, еще не погасшего в камине, увидел подле себя Дашу. Вид ее очень его удивил, но его еще более поразило ее одеяние. На ней было совершенно такое платье, как на портрете Прасковьи Андреевны; розовый букет был приколот к ее груди, и в руке она держала старинное опахало. - Вы ли это? - вскричал Руневский, - об эту пору, в этом наряде! - Мой друг, - отвечала она, - если я вам мешаю, я уйду прочь. - Останьтесь, останьтесь! - возразил он. - Скажите, что вас сюда привело и чем я могу вам служить? Она опять застонала, и стон этот был так странен и выразителен, что он пронзил ему сердце. - Ах, - сказала она, - мне немного времени остается с вами говорить; я скоро должна возвратиться туда, откуда пришла; а там так жарко! Она опустилась на кресла подле дивана, где лежал Руневский, и стала обмахивать себя опахалом. - Где жарко? откуда вы пришли? - спросил Руневский. - Не спрашивайте меня, - отвечала она, вздрогнув при его вопросе, - не говорите со мной об этом! Я так рада, что вас вижу, - прибавила она с улыбкой. - Вы долго здесь пробудете? - Как можно дольше! - И всегда будете здесь ночевать? - Я думаю. Но зачем вы меня об этом спрашиваете? - Для того чтобы мне можно было говорить с вами наедине.
... О Лайзе не могу сказать ни одного дурного слова. Но не ладится. И не у меня одного. Куда ни посмотри - то же самое; поневоле задумаешься.
Не буду утомлять тебя рассказами о себе и Салли. Да и зачем - ты был шафером, она тебя всегда любила. Помнишь, как ты к нам приезжал? Она не изменилась - все та же легкая улыбочка... но, конечно, стареем, не без того. Муж ее тоже врач, - смешно, а? - живут они недалеко, в Монтклере. У них приятный дом, и сам он там на очень хорошем счету. А мы жили в Медоуфилде, помнишь?
Помню нашу с ней первую встречу после того, как она вышла за Макконеги... знаешь, у нас вполне дружеские отношения. У нее был красный лак на ногтях и новая прическа, тоже короткая, но другая. И на сумочке - новые инициалы. Забавно - увидеть свою жену в незнакомом платье. Кстати, мы с Лайзой женаты восемь лет, а разошелся я в двадцать восьмом.
Ну, конечно, летом у нас гостят дети. Нынче летом приедет Барбара - Бада отправляют в лагерь. Бывает и сложновато, но стараемся. Как же иначе? Тем более, летом на Лонг-Айленде не соскучишься. Лайза с ними отлично ладит - Салли правильно их воспитала. Да и сам Макконеги со мной очень мил. Дал мне замечательную пропись от простуды - теперь запасаюсь каждую зиму. И Джим Блейк - первый муж Лайзы, теперь мы стали с ним встречаться - вполне интересный человек. В общем, мы все ведем себя ужасно мило - милее и вежливее некуда. И я иногда думаю: а не лучше было бы, если бы кто-нибудь стал закатывать истерики и бить посуду. Это, конечно, шутка.
Ты приехал к нам на выходные в Медоуфилд - может быть, не помнишь, - когда Баду было месяцев шесть, а Барбара уже бегала вовсю. Дом был неплохой - если ты помнишь этот дом. В голландском колониальном стиле, и вентиль в кладовой тек. Хозяин беспрестанно чинил его и все не мог починить. А когда ты сдавал задом в гараж, надо было круто завернуть влево. Но Салли любила нашу японскую вишню, и дом был неплохой. Со временем мы думали построиться на Роуз-Хилл-род. Денег, правда, еще не было, но участок присмотрели и рисовали планы. Салли вечно забывала отметить на плане двери, и мы над этим смеялись.
Был обыкновенный вечер, ничего исключительного. После ужина мы уселись на лужайке в шезлонгах и пили Саллино пиво - это было задолго до отмены сухого закона...
