Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла, нарисованные, выши..
отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и как велел им проповедовать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не повер..
Странным сном Бывает сердце полно; много вздору Приходит нам на ум, когда бредем Одни или с товарищем вдвоем...
Д е м е н т ь е в н а (входя) Здесь, матушка-царица!
Ц а р и ц а Ну, что ты там про них узнала?
Д е м е н т ь е в н а Встали Ранехонько; на Воробьевы горы Поехали; с царевичем жених Все ехал рядом; много говорили Промеж собой; смеялися; потом Скакались вместе; обскакал жених Царевича; но этот ничего, Сам будто рад; души, вишь, в нареченном Не чает зяте!
Ц а р и ц а С толку вовсе немчин Его уж сбил.
Д е м е н т ь е в н а Вернулися к закуске; Откушавши с царевною втроем, В покое царском вместе оставались, Как царь поволил.
Ц а р и ц а Новые порядки Заводит царь. Он с ними, что ль, сидел?
Д е м е н т ь е в н а Нет, матушка; спустя часок изволил Войти в покой; пришел Семен Никитич, Они ж ушли: царевич с женихом, Царевна во светлицу.
Ц а р и ц а А часок Таки сидели вместе? Ну конечно, Коль выдают за немчина ее, Так и обычай надо ей немецкий Перенимать. Что слышала еще?
Д е м е н т ь е в н а Боярыня вернулась Василиса Из Киева. Твои повидеть очи Ждет позволенья.
Ц а р и ц а Милости прошу. Пускай войдет.
Дементьевна уходит. Входит Волохова и кланяется в землю.
Здорово, Василиса! Вернулась с богомолья своего? Ну что, голубушка? Как можешь?
В о л о х о в а Терпит Господь грехам, великая царица!
Ц а р и ц а Что ж? Видела Печерскую ты лавру? Чай, хорошо?
В о л о х о в а Ох, матушка-царица, Как хорошо! Ох-ох, как хорошо! Просвирку вот там вынула во здравье Твое, царица; а вот эту вот За упокой родителя твого, Григория Лукьяныча!
Ц а р и ц а Спасибо, Голубушка. Ну, что путем-дорогой Узнала ты?
В о л о х о в а Чудесное настало, Царица, время. Знаменья являет Везде господь: всходили три луны Намедни враз; теленком двухголовым Корова отелилась; колокольни От ветра падают. И все то мне Печерский некий старец толковал: Великие настанут перемены, И скоро-де совсем не будет можно Узнать Руси!
Ц а р и ц а Да. И теперь ее, Пожалуй, не узнаешь. Чай, слыхала? Посватали царевну!
В о л о х о в а Как не слышать! От радости, поверишь ли, царица, И ноги подкосились!
... Но некоторых из зеркальных женщин я жалела, прощала им ненависть, относилась к ним почти дружески. Были такие, которых я презирала, над бессильной яростью которых любила смеяться, которых дразнила своей самостоятельностью и мучила своей властью над ними. Были, напротив, и такие, которых я боялась, которые были слишком сильны и осмеливались в свой черед смеяться надо мной, приказывали мне. От зеркал, где жили эти женщины, я спешила освободиться, в та кие зеркала не смотрелась, прятала их, отдавала, даже разбивала. Но после каждого разбитого зеркала я не могла не рыдать целыми днями, сознавая, что разрушила отдельную вселенную. И укоряющие лики погубленного мира смотрели на меня укоризненно из осколков. Зеркало, ставшее для меня роковым, я купила осенью, на какой-то распродаже. То было большое, качающееся на винтах, трюмо. Оно меня поразило необычайной ясностью изображений. Призрачная действительность в нем изменялась при малейшем наклоне стекла, но была самостоятельна и жизненна до предела. Когда я рассматривала это трюмо на аукционе, женщина, изображавшая в нем меня, смотрела в глаза мне с каким-то надменным вызовом. Я не захотела уступить ей, показать, что она испугала меня,- купила трюмо и велела поставить его у себя в будуаре. Оставшись в своей комнате одна, я тотчас подступила к новому зеркалу и вперила глаза в свою соперницу. Но она сделала то же, и, стоя друг против друга, мы стали пронизывать одна другую взглядом, как змеи. В ее зрачках отражалась я, в моих-она. У меня замерло сердце и закружилась голова от этого пристального взгляда. Но усилием воли я, наконец, оторвала глаза от чужих глаз, ногой толкнула зеркало, так что оно закачалось, жалостно колыхая призрак моей соперницы, и вышла из комнаты. С этого часа и началась наша борьба. Вечером, в первый день нашей встречи, я не осмелилась приблизиться к новому трюмо, была с мужем в театре, преувеличенно смеялась и казалась веселой. На другой день, при ясном свете сентябрьского дня, я смело вошла в свой будуар одна и нарочно села прямо против зеркала...
