______________ * Д.В.Григорович. Полн. собр. соч., т. XII. СПб., 1896, с. 266 - 267. Григоров..
.. только сходка теперь стоит у меня перед конторой, и надо конец сделать. В приказе сказано, до покрова нужно свезти рекрут в город...
озьми, всякая называется "То да се -- 2000", норовя внушить мысль, что она де посвящена наиважнейшим вопросам, рассмотрение которых невесть почему было отложено на целую тысячу лет..
Как кто? Борис Федорыч! П о с а д с к и й. Неправда! Не отгадал! Дмитрий Ива- ныч. Х л о п к о. Какой, шут, Дмитрий Иваныч? П о с а д с к и й. Да разве их два? Вестимо какой! Сын царя Ивана! Тот, кого вор Годунов хотел извести, да не извел! Тот, кто собирает рать удальцов, на Москву вернуться, свой отцовский стол завоевать! Не веришь? Я от него к тебе прислан. Он жалеет вас; зовет тебя, со всеми людьми, к литовскому рубежу! Разбойники столпляются вокруг посадского. Г о в о р. Слышь, слышь! Царевич зовет! Недаром шла молва, что жив царевич! Х л о п к о. Молву-то мы знаем, да кто ж мне пору- кой, что этот к нам не подослан? П о с а д с к и й. Какой тебе поруки? Через месяц, много через два услышишь о Дмитрии. Чем тебе здесь от Борисовых воевод отстреливаться, иди ко Брянску лес- ными путями, становись под царский стяг! Великий госу- дарь пожалует тебя; у него с тобой один супостат - вор Годунов! Х л о п к о. А, черт возьми, пожалуй, и правда!
Шум за сценой. Является Митька, таща за шиворот одной рукой Мисаила Повадина, другой - Григория Отрепьева.
Р а з б о й н и к и. Вот он и Митька! Ай да Митька! Ай да тюлень! Тащи, тащи! Не давай им упираться! Тащи их сюда, посмотрим, что они за люди! М и т ь к а (подтащив обоих к Хлопку). Пущать, что ли? Х л о п к о. Погоди пущать: допросим их сперва. Кто вы такие? Ты кто? М и с а и л. Смиренный инок Мисаил! Х л о п к о. А ты? Г р и г о р и й. Смиренный инок Григорий! Х л о п к о. Зачем пришли? М и с а и л. Не сами пришли, пресветлый и многослав- ный воевода! Влекомы есмы силою хищника сего! Х л о п к о. Да в лес-то мой как вы попали? Г р и г о р и й. От немощи человеческий плотскими бо- римые похоти, из монастыря пречестного Чуда, что на Москве-реце, бежахом! М и с а и л. А простыми словами: из-под начала ушли; яви нам милость, повелитель, дай у себя пристанище! Х л о п к о. Биться дубинами умеете? М и с а и л. Не сподобил господь. Х л о п к о. А на кулаках деретесь? Г р и г о р и й И сей не вразумлены мудрости. Х л о п к о. Так на кой вы мне прах? М и с а и л. Прийми нас, славный витязь, душеспасе- ния ради! Г р и г о р и й. Насыти нас, гладных, паче же утоли жажду нашу соком гроздия виноградного, сиречь: вели пеннику поднести! Х л о п к о. Пеннику вам поднесут; только у меня та- кой обычай: кого к себе примаю, тот сперва должен свою удаль показать. Выходите оба с Митькой на кулачки. Коли вдвоем побьете его, будет вам и пристанище. Хохот между разбойниками. М и т ь к а. Пущать, что ли? Х л о п к о. Пущай! М и с а и л. Умилосердись, повелитель! Г р и г о р и й. Не обреки, воевода, членов наших со- крушению! Х л о п к о. Да разве он один вам двоим не под силу? М и с а и л.
... Долго еще, читая подобную статью, будет она спрашивать: уж не на
собственном ли авторитете основывается пишущий и можно ли ему в подобном
случае верить? Что касается до меня, то, отсылая неверующих к авторитетам
таких поэтов-мыслителей, каковы: Шиллер, Гете и Пушкин, ясно и тонко
понимавших значение и сущность своего дела, прибавлю от себя, что вопросы: о
правах гражданства поэзии между прочими человеческими деятельностями, о ее
нравственном значении, о современности в данную эпоху и т. п. считаю
кошмарами, от которых давно и навсегда отделался. Знаю, что если бы,
обращаясь к тебе и пародируя возражение Лепида (в "Антонии и Клеопатре"
Шекспира), я сказал:
"Не время
Теперь писать стихотворенья",
ты бы с некоторой терпкостью Энобарба ответил:
"Время
Всегда на то, что происходит в нем".
Итак, оставляя в стороне все подобные вопросы, спросим прямо: что такое
поэзия и какое главное качество поэта? и коснемся этого вопроса настолько,
насколько уразумение его нам в настоящем случае необходимо.
Поэзия, или вообще художество, есть чистое воспроизведение не предмета,
а только одностороннего его идеала; воспроизведение самого предмета было бы
не только ненужным, но и невозможным его повторением. У всякого предмета
тысячи сторон - и не только одно, данное искусство, с своими строго
ограниченными средствами, но и все они в совокупности не в силах воссоздать
всего предмета. Какими, например, средствами повторят они его вкус, запах и
стихийную жизнь? Но в том-то и дело, что художнику дорога только одна
сторона предметов: их красота, точно так же, как математику дороги их
очертания или численность...
