Кто плахе обречен - Не царскими тот имется руками.
Ф е д о р Не княжескими также. Ты, однако, Мстиславского на этого врага Сейчас послал. Его ты, стало быть, Ничтожным не считаешь. Ты велишь Хватать всех тех, кто произносит имя Покойного царевича; отец, Нам правосудье ведомо твое - Ты мог ли бы то сделать, если б ты Опасности не чаял? Мы со Ксеньей Об этом долго толковали; горько Казалося и непонятно нам, Что ты, отец, который столько раз Нам говорил: я лишь дела караю, Но ни во чью не вмешиваюсь мысль,- Что начал ты доискиваться мыслей, Что ты за мысль, за слово посылаешь Людей на казнь! Но мы решили так! Насилуешь свое, отец, ты сердце Затем, что Русь в опасности. И если Оно так есть - и если в самом деле Опасность ей грозит,- кому ж, отец, Встречать ее, кому, коли не мне?
Б о р и с Кипит в нас быстро молодости кровь; Хотел бы ты во что б ни стало доблесть Свою скорее показать; но разум Иного требует. Ты призван, сын, Русийским царством править. Нам недаром Величие дается. Отказаться От многого должны мы. Обо мне Со Ксенией вы вместе толковали - В одном вы не ошиблись: неохотно Ко строгости я прибегаю. Сердце Меня склоняет милостивым быть. Но если злая мне необходимость Велит карать - я жалость подавляю И не боюсь прослыть жестоким.
Ф е д о р Видишь! Ты говоришь: необходимость - стало, Опасность есть!
Б о р и с Она явиться может - И, чтоб ее предупредить, я должен Теперь быть строг. Когда придет пора, Я к милости вернусь. Где Ксенья? Мы Не виделись сегодня. Пусть она Ко мне прилет. Федор уходит. Мне кажется, когда Ее услышу голос, легче будет Мне на душе. Царенья моего Безоблачна взошла заря. Какую Она, всходя, мне славу обещала! Ее не может призрак помрачить! С минувшим я покончил. Что свершилось, То кануло в ничто! Какое право Имеет прах? Земля меня венчала, А хочет тень войти в мои права! Я с именем, со звуком спорить должен! Федор возвращается со Ксенией. Поди ко мне, дитя мое, садись - Но что с тобой? Ты плакала?
К с е н и я Отец...
Б о р и с Ты так глядишь, как будто ты какую Утрату понесла?
К с е н и я Да, мой отец, Ты молвил правду - понесла утрату Я страшную! Не я одна - мы все - Все понесли ее! Тебя, отец мой, Утратили мы все - ты стал не тот! Куда твоя девалась благость? Ты ли, Ты ль это предо мной? Когда, бывало, Народу ты показывался - радость Во всех очах сияла; на тебя С любовию смотрели и с доверьем - Теперь же - о, какая перемена! Теперь со страхом смотрят на тебя! Взгляни вокруг: везде боязнь и трепет - Уж были казни - о доносах шепчут, Которые ты награждать велишь,- Москва дрожит - так было, говорят, Во времена царя Ивана.
... Он не просто торговец. Он символ, мешающий нашей жизни. Сегодня, или, лучше сказать, особенно сегодня, Ясукити испытывал к этому уличному торговцу глухое раздражение. - Дай мне "Асахи". - "Асахи"? - не поднимая глаз, сурово спросил торговец. - Газету или сигареты? Ясукити почувствовал, что у него от напряжения дрожит переносица. - Пива! Торговец удивленно уставился на Ясукити. - Пива "Асахи" у меня нет. С чувством облегчения Ясукити отошел от торговца. Но как же "Асахи"? Ведь он подошел специально, чтобы купить их... Ничего, можно и не выкурить "Асахи". Зато он как следует проучил отвратительного уличного торговца - а это, пожалуй, даже приятнее, чем выкурить сигару. И, забыв, что у него в кармане жалкие шестьдесят сэн, Ясукити гордо зашагал по платформе. С видом Наполеона, одержавшего блистательную победу над Ваграмом...
На фоне затянутого тучами неба высится холм - не поймешь, скала это или огромная куча грязи. Вершина холма покрыта коричневатой зеленью - не поймешь, трава это или деревья. Ясукити медленно бредет вдоль подножия холма. После получасовой тряски в поезде еще полчаса тащиться по пыльной дороге - тяжко. Тяжко? Вовсе нет. Он шел по инерции и на какой-то момент перестал ощущать, как тяжко идти. Каждый день он покорно брел вдоль подножия этого холма, нагонявшего тоску. Наша трагедия в том, что мы обречены на адские муки. Наша трагедия в том, что адские муки мы не воспринимаем как муки. Раз в неделю он избавлялся от этой трагедии. Но сегодня, когда в кармане оставалось всего шестьдесят сэн... - Доброе утро, - неожиданно окликнул его старший преподаватель Авано-сан. Авано-сан перевалило за пятьдесят. Смуглый, чуть сутуловатый господин в очках. Преподаватели военно-морской школы, где служил Ясукити, позволяли себе носить лишь давно вышедшие из моды синие саржевые пиджаки - никаких других они никогда не носили. Авано-сан тоже был в саржевом пиджаке и новой соломенной шляпе. Ясукити вежливо поклонился. - Доброе утро. - Ужасная духотища...
