Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Тут был граф Х., наш несравненный дилетант, глубокая музыкальная натура, который так божественно "сказывает" романсы, а в сущности, двух нот разобрать не может, не тыкая ..
Indeed, Maisie rather liked the unwonted sense of space and freedom which was given by this easy access to the world without; and, as the windows were secured by great shutters ..
Г л а в н ы й с ы щ и к (наряженный дьячком) Сейчас народ повалит из церквей! Вмешайтеся в толпу; глаза и уши Насторожить! Сегодня панихида Царевичу Димитрию идет, Отрепьева ж клянут; так будут толки!
В т о р о й с ы щ и к (в одежде купца) Какие толки! Всяк теперь боится Промолвиться.
П е р в ы й А мы на что? Зачем Двойную нам награду обещал Семен Никитич? Зачинайте смело Тот с тем, тот с этим разговор, прикиньтесь, Что вы к Москве Отрепьевым тем тайно Подосланы; когда ж кто проболтнется - Хвать за ворот его! А если будет Кому из вас нужна подмога - свистом Подать маяк! Ну, живо, рассыпайтесь! Идет народ! Толпа выходит из церкви.
О д и н п о с а д с к и й Великий грех служить Живому человеку панихиду!
Д р у г о й Тяжелый грех!
Т р е т и й А кто же тот Отрепьев, Кому они анафему гласили?
П е р в ы й Монах какой-то подвернулся.
В т о р о й Что ж, Какое дело до того монаха Царевичу Димитрию?
П е р в ы й Молчи! Нас слушают.
С ы щ и к О чем вы, государи, Ведете речь?
П е р в ы й Да говорим: дай бог Изменщика, Отрепьева того, Что Дмитрием осмелился назваться, Поймать скорей!
С ы щ и к (про себя) Гм! Эти-то с чутьем! Подходят несколько других.
О д и н Вишь, изворот затеяли какой! Безбожники!
Д р у г о й Знать, плохо им пришлось, Губителям!
Т р е т и й Романовы в тюрьму Посажены.
Ч е т в е р т ы й Помилуй бог, за что?
П я т ы й Боятся их за то, что много знают!
Проходят.
О д н а б а б а (догоняет другую). Да постой, голу- бушка, куда ж ты спешишь? В т о р а я. В собор, в собор, матушка! Панафиду, вишь, служат и большую анафему поют! П е р в а я. Да кто ж это скончался? В т о р а я. Никак, Гришка Отрепьев какой-то! Ох, боюсь опоздать. Т р е т ь я б а б а (пристает к ним). Не Гришка, не Гришка, матушка! Царевича Дмитрием зовут! П е р в а я. Так ему, стало, анафему служат? А пана- фида по ком же? В т о р а я. По Гришке, должно быть! Ч е т в е р т а я б а б а (догоняет их). Постойте, кормилицы, и я с вами! По какому Гришке царевич панафиду служит? В с е ч е т в е р о в м е с т е. Да пойми ты, мать,- я в толк не возьму.- Ахти, опоздаем!- Да побойтесь бога - кто же скончался-то? - Пойдем, пойдем! Анафема скончался, Гришка-царевич служит панафиду! (Уходят.
...
А я все шагаю в кругу своих спутников, мастеров и служащих: я не знаюсь о рабочими. Затем прощаюсь и дальше иду один.
Силуэты прохожих исчезают; все реже скрипят замки и хлопают ставни; дома замкнулись, ночной город превращается в глубокую пустыню. Я слышу только свой шаг по земле.
Вивье делится на две части, как, впрочем, и большинство городов: богатая часть - Большая улица, "Гран-кафе", шикарные гостиницы, дома с лепными украшениями, церковь и замок на холме; другая часть - рабочие кварталы, куда я иду. Сеть улиц переходит в шоссе, застроенное по обе стороны рабочими бараками; оно ведет к плоскогорью, где стоит завод. Вот дорога, по которой за шесть лет службы у господ Гозлан я привык подыматься по утрам и спускаться, когда смеркается. Я корнями врос в этот квартал; в будущем я хотел бы жить в другой части города. Но между двумя частями города существует разрыв, наподобие границы; он всегда существовал и всегда будет существовать.
На улице Вер мне попался только фонарь, да из тени серой мышкой вынырнула девочка и снова нырнула в тень, не заметив меня; она вся поглощена караваем хлеба, который ее послали купить, она прижимает его к сердцу, как куклу. Улица Этап - моя улица. В полумраке за окном парикмахерской движутся светлые фигуры, отбрасывая черные силуэты на запотевший экран стекла. В ту минуту, когда я прохожу, стеклянная дверь с дугой надписи распахивается и под бритвенным тазиком, зазывающим прохожего своим позвякиванием, в широкой струе хлынувшего душистого света возникает сам Жюстен Покар; прощаясь с клиентом, он говорит что-то, и я успеваю заметить, как его клиент утвердительно кивает головой, а Покар, непогрешимый в своих суждениях, поглаживает светлой рукой свою вечно юную белокурую бороду.
Я миную бывшую мастерскую жестяных изделий; стены ее потрескались, покосились, облупились, и в запыленных окнах чернеют звезды пробоин. Немного дальше как будто промелькнула детская тень Антуанетт; у девочки болят глаза, и никак не удается их вылечить; но я не уверен, она ли это, и, не останавливаясь, вхожу в свой двор, как и всегда по вечерам...
